Принципы и методы описания языковой картины мира

НазваниеПринципы и методы описания языковой картины мира
страница1/19
Дата конвертации29.12.2012
Размер3,04 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19



ПРИНЦИПЫ И МЕТОДЫ ОПИСАНИЯ
ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА


Г.Н. Манаенко1

Пропозиция как семантическая структура знания

В «Очерке по философии грамматики» профессор В.С. Юрченко, анализируя специфику языка как объекта научных исследований, определил в качестве его своеобразных границ параметры «человек – действительность – реальное время»: «…от человека идет интенсиональность (модальность); мир, или действительность, дает предметно-признаковость (содержание); время дает линейность (структуру)» [Юрченко, 1995, с. 15].

Опираясь в своих теоретических построениях на постулат А.Е. Кибрика об исходной точке лингвистических описаний – сущностях речемыслительных процессов, предопределяющих значения, выраженные языковыми формами, – саратовский ученый тем самым развивал свою концепцию в соответствии с другими постулатами, сформулированными А.Е. Кибриком: о функциональных границах языка, о примате семантики в синтаксических исследованиях и границах последней. Напомним, что в них московский языковед, обосновав правомочность экспансии лингвистики, подчеркнул предопределенность содержательных и формальных свойств синтаксиса семантическим уровнем, к которому «относится вся информация, которую имеет в виду говорящий при развертывании высказывания и которую необходимо восстановить адресату для правильной интерпретации этого высказывания» [Кибрик, 2001, с. 20–22].

Творческое преломление данных постулатов в собственных исследованиях привело В.С. Юрченко при определении объекта лингвистических описаний к качественной трансформации триады границ языка в функциональном аспекте: «Суть лингвистического объекта (язык – речь) сводится к триаде: предикация – номинация – коммуникация, причем номинация (слово) служит опосредствующим звеном этой трехчастной системы. С этой точки зрения слово является медиатором (посредником) между виртуальным суждением (предмет – всеобщий признак) и актуальным суждением речи (тема – рема)» [Юрченко, 1995, с. 54]. При этом представляются значимыми тонкие замечания ученого о том, что актуальному членению подвергается не грамматическая структура предложения, а его лексическое наполнение (вещественное содержание); о наличии своеобразной цепочки: абстрактное предложение (фактически, его модель) как единица системы языка – конкретное предложение (совокупность иерархически выстроенных пропозиций) как фрагмент картины мира говорящего – высказывание (актуализированное представление информации, ориентированной и на слушающего) как единица речи; а также об абстрактном говорящем (с нашей точки зрения, в определенной степени соответствующем третьему участнику диалога в трактовке М.М. Бахтина) как представителе языкового сознания некоторого социума.

Идеи, высказанные профессором В.С. Юрченко, оказались вполне созвучными выдвинувшейся в последние годы на первый план деятельностной концепции языка, что подтверждается не только дневниковыми записями ученого: «Язык (предложение) отражает не предмет как таковой. Язык (предложение) отражает явление, структуру явления, структуру “атомарного факта”, как выражается Витгенштейн»; «Предложение – это живой, одушевленный феномен» [Предложение и слово, 2000, с. 3], но и оригинальной трактовкой соотношения предложения и слова как единиц языка: «…в общем и целом, предложение – генетически и логически – первичная единица, а слово – вторичная, однако, возникнув, слово в большей мере представляет язык, чем предложение. Это объясняется специфическими свойствами данных единиц: предложение выражает мысль активную, живую, динамичную (выделено мною. – Г.М.), а слово выражает, в сущности, ту же мысль, но в снятом, фиксированном, как бы законсервированном виде. Слово выражает в виде номинации знание носителей языка о мире – в конечном счете, о реальных предметах и их признаках» [Юрченко, 1995, с. 46]. Необходимо отметить, что данное положение свободно коррелирует с выдвинутыми примерно в то же время идеями о способах репрезентации знаний, которые разрабатывались в русле когнитивного подхода к языку: «Словарь, однако, не может рассматриваться как база знаний, потому что сам словарь не порождает нового знания (выделено мною. – Г.М.). При пользовании словарем изменяется наш тезаурус, но не тезаурус самого словаря: новое знание есть продукт деятельности нашего мозга, словарь же сохраняет лишь то, что уже было туда заложено составителем» [Фрумкина и др., 1990, с. 87].

Понимание слова как номинации знания, ставшего достоянием языкового коллектива, как более «знаковой» сущности перекликается и с бахтинской теорией идеологичности знака: «Знак – явление внешнего мира. И он сам, и все производимые им эффекты, то есть те реакции, те действия и те новые знаки, которые он порождает в окружающей социальной среде, протекают во внешнем опыте» [Бахтин, 2000, с. 155]. Трактовка В.С. Юрченко соотношения слова и предложения в целом поддерживает бахтинскую традицию подчеркивания социальной природы языкового общения: «Вся действительность слова всецело растворяется в его функции быть знаком. В нем нет ничего, что было бы равнодушно к этой функции и не было бы порождено ею. Слово – чистейший и тончайший medium социального общения» [Там же, с. 358]. При определении сущности исходного предложения как грамматической структуры В.С. Юрченко не только слово, но и предложение как единицу языка включает в структуру обобщенного речевого акта (говорящий – слушающий – предмет речи) на основе реализации категории синтаксического лица [Юрченко, 1995, с. 52–53].

Тезис о разграничении абстрактного говорящего (по сути, олицетворяющего конвенциальную, социальную природу значений языковых выражений) и конкретного говорящего (в принципе, раскрывающего созидательную роль человека в акте общения), предложенный В.С. Юрченко, не только вскрывает динамику общего (социального) и отдельного (индивидуального) в процессе порождения и восприятия речи, но и перекидывает мостик к осознанию другой глобальной дихотомии – универсального и национального в языке. Творческий характер познания мира индивидуумом, равно как и языковым коллективом, приводит к закреплению в общественном сознании на основе языковой (речевой) деятельности неповторимого образа мира. Именно таким представляется следствие многих теоретических посылок и выводов саратовского ученого, что опять-таки оказывается в соответствии с параллельно развиваемыми и актуализированными в когнитивных исследованиях теоретическими положениями, берущими свое начало в воззрениях В. фон Гумбольдта и А.А. Потебни: «Языковые знания суть не что иное, как компонент наивной картины мира данного этноса, закодированный в самой системе языка, то есть в его словаре и грамматике. Действительно, набор грамматических категорий, способ организации лексики отражают специфическое видение мира, присущее языковому коллективу» [Фрумкина и др., 1990, с. 99].

Совмещение же вершин двух исследовательских триад профессора В.С. Юрченко, представленных в его «Очерке по философии грамматики», вне всяких сомнений, достаточно наглядно и непротиворечиво представляет заложенную в основе его научных изысканий диалектику соотношения языка и речи, языковой личности и языкового коллектива, знания как достояния индивидуума и достояния социума. При этом вершина «человек – предикация» иллюстрирует сущность и специфику познания мира индивидуумом, вершина «действительность – номинация» – освоения мира языковым коллективом, а вершина «реальное время – коммуникация» – процесса включения каждого индивидуума в социальное пространство языковой общности.

Если говорить о предложении, то к вершине «действительность – номинация», безусловно, можно отнести пропозицию как семантическую сущность конвенционального характера, служащую названием ситуации. Понятие «пропозиция» стало необходимым условием релевантной современному уровню знаний репрезентации синтаксических единиц, и прежде всего простого предложения. Заимствованное из логики в качестве научной метафоры понятие пропозиции претерпело значительную эволюцию в лингвистических исследованиях [см.: Арутюнова, 1976], но до сих пор как в лингвистике, так и в логике термин «пропозиция» употребляется неоднозначно в зависимости от следующих факторов: объема исходного понятия (предложение, высказывание или речевой акт) и способа его расчленения [Арутюнова, 1990, с. 401]. Помимо этого, призванное из логики в лингвистику для систематизации представлений о языке, понятие «пропозиция» должно быть приспособлено к новой области применения и избавлено от инерции соотношений логического понятийного аппарата, на что и обращают внимание лингвисты, но что им не всегда удается преодолеть.

Так, Е.В. Падучева в «Семантике нарратива» приводит прагматически развернутое определение пропозиции как общего содержания утверждений, обещаний, предсказаний, пожеланий и желаний; вопросов и ответов, того, что может быть возможным или вероятным, а затем, мгновенно «переместившись» в логику, продолжает: «Пропозиция – это приблизительно то же, что и суждение. Суждением в логике называется концепт (смысл) предложения, которое может быть истинным или ложным... Истинность и ложность – главные интересующие логику атрибуты суждения. В недавнее время было, однако, осознано то обстоятельство, что истинность и ложность не являются неотъемлемыми параметрами суждения: суждение обретает истинность или ложность тогда, когда оно утверждается, то есть суждение – это нечто способное утверждаться (см. [Lewis, 1946]); а вообще говоря, суждение может и не утверждаться, а использоваться, например, как мнение, предположение или как-то иначе» [Падучева, 1996, с. 231]. Этот «скачок» в другую область научного знания потребовался для обоснования очень интересного для лингвистики положения об ответственности говорящего за истинность высказывания. Однако, определяя последнее в качестве признака высказывания как использования предложения, Е.В. Падучева, пожалуй, никак не проясняет лингвистическую сущность пропозиции, оставаясь в пределах ее логического понимания (ср.: «Пропозиция (лат. рropositio) – 1) предложение, высказывание; 2) абстрактное суждение, смысловое содержание некоторого предложения или высказывания» [Логический словарь, 1994]. В то же время Е.В. Падучевой указываются основные контексты, в которых необходимо обращение к понятию пропозиции:

«1. Пропозиция – это то, что фигурирует в речевом акте, то есть то, что может быть подвергнуто утверждению, сомнению; то, что может быть предметом просьбы, приказания, пожелания, обещания; то, что остается, если из семантики предложения вычесть иллокутивную функцию <...>. 2. Пропозиция является естественным аргументом модальных операторов (таких как возможно, необходимо) и пропозициональных установок (таких как знать, считать, бояться).

Пропозиция (неутверждаемая) является семантическим актантом перформативных глаголов; ср. Прошу тебя открыть окно; Советую тебе пойти к врачу. Пропозицию необходимо отличать от пропозициональной формы, которая содержит свободные переменные и не может быть истинной или ложной» [Падучева, 1996, с. 232].

Конечно же, здесь представлены не контексты, а признаки пропозиции, неявное определение данного понятия, и здесь проявляется неразличение уровня представления объекта: высказывание («то, что фигурирует в речевом акте»), предложение (то, что остается за вычетом иллокутивного потенциала), суждение (п. 2), семантическая структура предложения (п. 3).

Вне всяких сомнений, пропозиция в логике и лингвистике обладает чем-то общим, родственным, но все же, как отмечает В.А. Звегинцев, «логика и лингвистика в своих исследованиях языка лишь пересекаются, но никак не следуют параллельно друг другу» [Звегинцев, 1996, с. 66]. Именно поэтому «с лингвистической точки зрения удобнее не проводить различия между пропозицией и пропозициональной формой, или функцией... Иррелевантность истинности / ложности для лингвистических (семантических. – Г.М.) пропозиций имеет своим следствием то, что в таких пропозициях нет никакой информации (курсив мой. – Г.М.) сверх того, что данному предикату сопоставлены данные переменные или термы (= аргументы. – Г.М.)» [Касевич, 1998, с. 59–60].

Так или иначе, в результате преодоления инерции логического и активного применения многими авторитетными лингвистами понятия пропозиции в исследованиях по семантическому синтаксису, его содержание, претерпев некоторые мутационные изменения, обусловленные прежде всего сферой применения, приобрело определенную устойчивость и достаточно четкие дефиниции. Так, в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» Н.Д. Арутюнова определяет пропозицию как «семантический инвариант, общий для всех членов модальной и коммуникативной парадигм предложений и производных от предложения конструкций (номинализаций)» [Арутюнова, 1990, с. 401], соответственно, в учебной литературе: пропозиция – это «объективное содержание предложения, рассмотренное в отвлечении от всех сопровождающих его субъективных значений и от тех особенностей, какие придает ему та или иная формальная организация предложения» [Современный русский язык, 1989, с. 686].

На первый взгляд, подобные определения адекватно представляют семантическую (лингвистическую) сущность данного понятия, но вполне справедливым является замечание И.Б. Шатуновского о том, что эти определения слишком рано впадают в «круг»: «...предложение естественно определить как то, что выражает “мысль”, “пропозицию”, “суждение”... А главное – это определение (пропозиция – это то, что выражается предложением и его трансформами) не является содержательным и имеет демонстративный характер. Таким же “внешним” является определение пропозиции как того, что может быть истинным и ложным, либо как того, что может быть объектом “пропозиционального отношения” – веры, мнения, ожидания, надежды и т.д.» [Шатуновский, 1996, с. 22]. Отсюда следует, что прежде всего надо установить семантические (референциальные, по И.Б. Шатуновскому) и структурные свойства пропозиции. Проанализировав семантическую структуру предложения и его референцию, исследователь приходит к выводу о существовании двух различных по объему смыслах термина «пропозиция»: «Пропозиция в полном и собственном смысле этого слова – это семантическая структура (повествовательного, констативного) предложения, взятая в полном объеме, вместе с компонентом ‘есть’ (в действительности)... В более узком смысле пропозиция представляет собой предметно-признаковую концептуальную структуру, “структуру, объединяющую денотативное и сигнификативное значения” [Арутюнова, 1976, с. 37], отвлеченную от модального компонента» [Шатуновский, 1996, с. 43].

В отношении первой трактовки необходимо заметить, что это, скорее, не определение пропозиции, а определение пропозиции в предложении (причем справедливое преимущественно для констативов). Такое стало возможным прежде всего потому, что автор формулировки в начале своих рассуждений утверждает, что говорить о современной трактовке пропозиции – значит говорить о значении предложения, хотя далее использует термин «содержание», что, как известно, не одно и то же, и при этом стремится не упустить из виду, что предложение, «хотя и строится из единиц знакового характера (тех же слов), обладает смыслом, который не представляет арифметическую сумму значений составляющих его знаков. Смысл как бы “надстраивается” над ними» [Звегинцев, 1996, с. 169]. На наш взгляд, в результате здесь отмечается специфика пропозиции как компонента семантической структуры простого предложения, подлежащего обязательной предикации и, соответственно, подразумевающего эпистемическую ответственность говорящего (по Е.В. Падучевой), так как, по определению, элементарное простое предложение – монопропозиционально и монопредикативно. В то же время простое предложение может быть и полипропозициональным, как, например, в случае, отмеченном Е.В. Падучевой, когда пропозиция в одной из своих языковых манифестаций может выступить в качестве семантического актанта перформативного глагола, а точнее, предиката как пропозиции. Второе лингвистическое понимание термина «пропозиция», приведенное И.Б. Шатуновским, вполне коррелирует с общепринятыми определениями данного понятия типа: «...пропозиция – это семантическая конструкция, которая образована предикатом с заполненными валентностями» [Касевич, 1998, с. 59].

Возникает вопрос, не является ли в таком случае понятие пропозиции избыточным для лингвистического описания, поскольку языковеды значительно раньше стали использовать также заимствованный из логики термин «предикат» в сходном значении, тем более определяя в настоящее время через него собственно пропозицию. Видимо, нет, так как, во-первых, лингвист может утверждать, что предикат «в общем случае – это пропозициональная функция (иногда, но редко употребляют также термин “высказывательная функция”)» [Степанов, 1998, с. 294], для логика понятие пропозициональной функции близко понятию предиката, но не тождественно ему, понятия же пропозиции и пропозициональной функции не пересекаются [Логический словарь, 1994, с. 196]; во-вторых, в формализованном языке предикат есть n-местное отношение, в естественном же языке валентности предиката заполнены конкретными переменными, а сам предикат предстает как отношение, способное приобретать модальность, что в совокупности переводит предикат в качество пропозиции; в-третьих, «лингвистическое описание пропозициональной функции (или предиката) есть не что иное, как “тип предложения”, “модель предложения”, “структурная схема предложения”. Таким образом, предикаты – это особые семантические сущности языка, и они типизируются не в форме словарных единиц, глаголов, а в форме пропозициональных функций и соответствующих им “структурных схем предложений”» [Степанов, 1998, с. 294–295]. Добавим, пропозициональных функций как пропозиций, предицируемых в предложении.

Следует также отметить, что «предикат, лежащий в основе пропозиционной структуры, несет на себе следы структуры конкретного языка. Он обладает определенным, характерным для данного языка лексическим значением, допускающим или запрещающим связь с тем или иным количеством аргументов, или актантов, и регулирующим распределение «ролей» между ними. Пропозиционная структура – это «лингвистический ген, содержащий “генетическую информацию” о способах развертывания предложения» [Звегинцев, 1996, с. 204]. В итоге получается, что если пропозиция, по Г. Фреге, представляла семантическую константу, инвариант, отделенный от вербальных способов его выражения, то в настоящее время в лингвистических исследованиях пропозиция не только вербализована, но и грамматикализована (отсюда интересная и плодотворная теория номинализаций, глубинных и поверхностных синтаксических структур). Как и почему это произошло?

Одним из первых отечественных лингвистов понятие пропозиции использовал В.Г. Гак, который отметил: «Иногда, пользуясь терминологией логики, событие, описываемое в предложении, называют пропозицией» [Гак, 1981, с. 66]. Кстати, позднее слово «событие» из определения семантического содержания пропозиции исчезло, и не без оснований, так как в дальнейшем стало использоваться в оппозиции «событие – факт» как более частное представление понятий «положение дел», «ситуация». В общепринятом же понимании, когда пропозиция определяется как семантический инвариант, само предложение представляется как структура, в которой репрезентируется некий «образ положения дел»: «Предложение рассматривается как номинация определенного типа положения вещей, в силу чего за первичное в нем принимается его денотативное содержание, а в основу дифференциации предложений и их классификации кладутся релевантные для носителей русского языка признаки отражаемых предложениями положений вещей» [Володина, 1991, с. 5].

Подобные формулировки вполне согласуются с положениями раннего Л. Витгенштейна: «4.03. <...> Предложение повествует о некоей ситуации, следовательно, оно должно быть существенно связано с этой ситуацией. И эта связь состоит как раз в том, что оно является ее логической картиной. Предложение высказывает нечто лишь постольку, поскольку оно есть картина» [Витгенштейн, 1994, с. 21]. Естественно, возникает вопрос, что же такое «положение дел (вещей)», «ситуация»? И.Б. Шатуновский приходит к следующему выводу: «Это, попросту говоря, “фрагмент”, “кусочек” действительности, мира. Таким образом, сказать, что пропозиция способна описывать “положение вещей”, равносильно тому, чтобы сказать, что пропозиция, в отличие от слова, способна описывать действительность» [Шатуновский, 1996, с. 23]. Следовательно, онтология является исходным пунктом семантического описания, а минимальным компонентом экстралингвистической действительности, который отображается в предложении, выступает ситуация: «Между ситуацией и пропозицией существует отношение полного структурного изоморфизма. Это значит, что признаку ситуации соответствует предикат пропозиции, а партиципанту ситуации – аргумент пропозиции. Количество и характер партиципантов ситуации полностью соответствует количеству и характеру аргументов пропозиции. Под характером здесь понимаются роли партиципантов в ситуации, которые полностью совпадают с ролевыми, или глубинно-падежными характеристиками аргументов пропозиции. Различие между ситуацией и пропозицией состоит в том, что первая есть онтологический объект, а вторая – мыслительный, или логический феномен» [Богданов, 1996, с. 187–189].

Таким образом, в большинстве современных исследований по семантике при определении понятия пропозиции доминирует онтологоцентрический подход: онтологическое «положение дел» детерминирует структуру пропозиции, которая под субъективным воздействием говорящего может быть преобразована в различные языковые выражения: «То, что пропозиция изоморфна ситуации, не должно вызывать удивления, так как пропозиция есть результат логического отражения ситуации в предложении. При отражении природа отражаемого и отражающего будет различной, а структура тождественной. Если бы указанная закономерность не имела места, пришлось бы предположить, что логика отражает онтологию наподобие кривого зеркала. Из сказанного вовсе не следует, будто отношение изоморфизма сохраняется также между пропозицией и предложением (элементарным). Такое отношение в принципе может быть, а может и не быть. Оно наблюдается в случае ядерного воплощения элементарного предложения. Элементарное предложение отличается от всех других видов предложений тем, что в нем реализована одна пропозиция (или одна атомарная пропозиция, если пользоваться терминологией логики)» (курсив мой. – Г.М.) [Там же, с. 188].

При этом используя слово ситуация для обозначения «фрагмента» действительного мира, мы должны понимать, что реальные ситуации как денотаты предложений-высказываний находятся вне языка, равно как и мышления. «Не менее реальны и ситуации общения: это ситуации, которые заключаются в том, что А обращается к Б с высказыванием И» [Касевич, 1998, с. 57]. Третье понятие «ситуации» – «сигнификативная ситуация» как содержание предложения-вы­сказывания, семантическое соответствие денотативной ситуации (по Л. Витгенштейну, ее логическая картина). Такая ситуация характеризуется цельностью в восприятии и представлении действительности: «...это целостное образование, для которого внутренняя структура существенна лишь в той мере, в какой она может отличать данную ситуацию от любой другой, пропозиция же – это ситуация, взятая в аспекте ее внутренней логической структуры» [Там же, с. 58]. Следовательно, будучи представлением (картиной) реального мира, действительности, сигнификативная ситуация предстает как информация, поскольку еще Н. Винер отмечал, что это обозначение содержания, полученного из внешнего мира в процессе нашего приспособления к нему и приспособления к нему наших чувств. Информацию же, в свою очередь, в настоящее время понимают и представляют как знание (в логике – как формализованное знание, выступающее в качестве объекта коммуникации между людьми), определяемое обладанием опыта и пониманием, на основании которых можно строить суждения и выводы, обеспечивающие целенаправленное поведение. Знание выступает как многомерная категория, поскольку является продуктом мыслительной деятельности, которая может быть самой различной по типу: понятийной, образной, интуитивной, технической и т.п.

Рассматривая формы отношения языка к знанию, американский лингвист У. Чейф понятие пропозиции, лежащее в основе процесса пропозиционализации, выводил за пределы языка, определив единицы (пропозиции), возникшие в результате членения эпизода (исходной величины, воспринимаемой человеком), в качестве «идей», извлекаемых из события или ситуации [Chafe, 1977, р. 226–227]. Таким образом, пропозиция, по У. Чейфу, равнозначна ментальной структуре, состоящей из ситуации, в которой говорящим выбраны объекты как участники ситуации для последующей вербализации. Доминирование идеи выбора, на наш взгляд, заставляет задуматься над тем, что же на самом деле описывает пропозиция и на какой стадии чейфовской модели организации содержания в действительности происходит включение языка и его средств.

Прежде всего отметим известное положение Г. Гийома, что «сознание склонно к использованию языка для выражения мысли, которую надо сообщить кому-то, или же для прояснения себе» [Гийом, 1992, с. 93]. В этой связи рассмотрим три предложения: 1. Рабочие строят дом. 2. Дом строится рабочими. 3. Строительство дома осуществляется рабочими. На вопрос о том, с одной ли пропозицией соотносятся данные предложения, мы получим отрицательный ответ, так как предложения 1 и 2 являются номинациями событийной пропозиции конкретного физического действия, а предложение 3 – событийной пропозиции существования (или, точнее, «претерпевания» в духе аристотелевских категорий). В.Г. Гак не без оснований считает, что субъектный актант здесь ложный, так как это семантический предикат, однако принятая трактовка пропозиции приводит к тому, что несмотря на явную соотнесенность с одним и тем же «кусочком» («фрагментом») действительности, мы имеем дело с разными семантическими инвариантами.

Данное противоречие остается без внимания многих лингвистов, сохраняясь в их исследованиях и теоретических построениях. Так, в отмеченной ранее работе Г.И. Володиной утверждается, что исходным моментом рече-мыслительного акта при построении высказывания «служит фиксация нашим сознанием общего характера отношений в ситуации (на уровне функций ее участников). Вербализуя свое видение ситуации, говорящий избирает из возможных показателей соответствующих отношений между участниками тот, который наиболее полно отвечает его коммуникативному намерению» [Володина, 1991, с. 7]. И хотя далее исследователь вновь утверждает, что семантическая структура предложения представляет обобщенный «образ некоторого положения вещей», главное уже сказано – видение ситуации говорящим как конституирующий фактор пропозиции. То же мы видим и у В.Г. Гака, когда он подчеркивает, что: 1. Одна и та же ситуация (предметные отношения) может быть описана разными способами. 2. Способ описания ситуации происходит путем выделения и наименования ее элементов в процессе формирования высказывания. 3. Синтаксическая конструкция не является просто механическим объединением слов по правилам грамматики: она целостно отражает структуру ситуации такой, какой мы себе ее представляем» (выделено мною. – Г.М.) [Гак, 1998, с. 256–257] .

В пропозиции компактно и органично моделируется то или иное субъективное представление о действительности, поскольку содержание информации – «результат процесса мышления, и поэтому передающий информацию субъект обязательно “ограничивает” ее субъективной “формой”, отражающей не предмет информации, а специфику восприятия мира коммуникатором» [Глаголев, 1985, с. 55–62]. Перед говорящим всегда стоит задача перекодировки континуальных «картин» его внутреннего мира (отражающих «картины» мира внешнего) в структуры дискретных элементов – ситуаций, которые, заметим, и не могут существовать без человека: «Уже на довербальном уровне человек оперирует соответствующими фреймами, которые уже определенным образом структурируют информацию. Следовательно, при речепроизводстве (возьмем этот аспект речевой деятельности) задача состоит в том, чтобы сопоставить довербальному, чисто-перцептивному фрейму языковые, а первым из них оказывается семантический, осуществляющий первичную «подгонку» довербального фрейма под коммуницируемые структуры, под возможности языка и коммуникации. Вполне понятно, что от природы семантического фрейма (семантического представления высказывания) зависит синтаксическая структура для его кодирования» [Касевич, 1998, с. 78].

Это, безусловно, есть «субъективное представление о действительности» и не только в целом (на уровне высказывания), а именно на семантическом уровне – уровне пропозиции как взгляда на «положение дел»: говорящий субъект, наделенный сознанием и волей (интенсиональностью), для коммуникации находит свой «угол зрения», выявляя в континууме фрагмента действительности информацию, наиболее соответствующую его коммуникативным намерениям. «Только мышление и закрепляющий его результаты язык, – справедливо замечает И.Б. Шатуновский, – отделяют (абстрагируют) признак от предмета (а предмет от признаков), форму от субстанции, объекты – от пространства, часть от целого, мир от объектов и т.д., “разрывая” континуум на мысленные части (точнее, аспекты)» [Шатуновский, 1993, с. 78].

Именно в этом смысле невозможно использовать в лингвистике понятие пропозиции вне человеческого фактора, вне говорящего, именно поэтому пропозиция – это не образ действительного мира, а взгляд на действительный мир, выделение в недискретном «фрагменте» внешнего мира структурированной ситуации, информативно ценной для говорящего и подлежащей коммуникации. Пропозиция, таким образом, выступает как соединение концептов определенного рода, потому что «в противном случае она не будет описанием положения вещей и тем самым пропозицией. Поскольку пропозиция всегда есть соединение концептов, ее обязательным компонентом является “идея” соединения, “совмещения” образующих ее компонентов, или как мы будем называть в соответствии с давней традицией этот компонент – “связка”» [Шатуновский, 1996, с. 42]. Этот компонент структуры пропозиции, обусловленный «присутствием» говорящего, позволяет ей быть изоморфной структуре ситуации, но в то же время лишает пропозицию ранга некоего зеркала – «отражение», «образ» положения дел – и является основанием для различного рода ее конкретных вербализованных манифестаций в предложении, тем самым устанавливая виды соотношения пропозиции с такими различными формальными построениями, как «событие», «редуцированное событие», «номинализованное событие», «явление», «факт» (в различных классификациях).

Таким образом, осуществить пропозиционализацию «фрагмента» действительности, «кусочка» эпизода, вопреки У. Чейфу, без языка невозможно: «выбор» говорящего позволяет смотреть на этот «фрагмент» с разных точек зрения, то есть вычленять ситуации, и пропозиция при этом является не абстрагированной инструкцией, а информативно значимой семантической структурой, опосредованной языком, что «хорошо согласуется с известным философским положением о “существенности формы”: языковая оболочка (даже если бы это действительно была “всего лишь” оболочка) есть своего рода форма для мысли, а любая форма небезразлична для передаваемого ею содержания» [Касевич, 1998, с. 42].

На основе всего вышеизложенного можно следующим образом определить понятие пропозиции: в лингвистическом представлении это семантическая структура, обозначающая ситуацию как взгляд говорящего на «фрагмент» действительности (а не просто пассивное отражение «фрагмента» внешнего мира; если это и «положение дел», то только с позиции говорящего, выделяющего в нем информативно ценную ситуацию); представленная предикатом с заполненными валентностями, то есть конкретным отношением, соединяющим актуализированные концепты; выступающая обязательным компонентом семантической структуры предложения, подлежащим в нем предицированию; являющаяся семантическим инвариантом, общим для всех членов модальной и коммуникативной парадигм предложения и производных от него конструкций; предполагающая реализацию определенных структурных схем предложения (имеющая «синтаксический ген»); подразумевающая эпистемическую ответственность говорящего при своей реализации в высказывании (в силу «выбора» говорящего); включающаяся в различные системы (сети) фреймов понимания на докоммуникационном уровне своего функционирования.

Наконец отметим, что разнообразные определения пропозиции, представленные в научной и учебной литературе, подчеркивали то или иное ее свойство, существенное для определенного аспекта лингвистического анализа. Вне всяких сомнений, данное понятие обладает значительной эвристической емкостью и ценностью для лингвистических исследований по семантике, синтаксису, прагматике, а также значительным интегрирующим потенциалом.

Библиографический список

Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл. М., 1976.

Арутюнова Н.Д. Пропозиция // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Бахтин М.М. (под маской). Фрейдизм. Формальный метод в литературоведении. Марксизм и философия языка: статьи. М., 2000.

Богданов В.В. Моделирование семантики предложения // Прикладное языкознание / отв. ред. А.С. Герд. СПб., 1996.

Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. М., 1994.

Володина Г.И. Принципы описания простого предложения в идеографической грамматике русского языка: автореф. дис. ... д-ра филол. наук. М., 1991.

Гак В.Г. Теоретическая грамматика французского языка: синтаксис. М., 1981.

Гак В.Г. Языковые преобразования. М., 1998.

Гийом Г. Принципы теоретической лингвистики. М., 1992.

Глаголев П.В. Вычленение семантических элементов коммуникативной стратегии в тексте // Филологические науки. 1985. № 2.

Звегинцев В.А. Мысли о лингвистике. М., 1996.

Касевич В.Б. О когнитивной лингвистике // Общее языкознание и теория грамматики. СПб., 1998.

Кибрик А.Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания (универсальное, типовое и специфичное в языке). М., 2001.

Логический словарь: ДЕФОРТ / под ред. А.А. Ивина, В.Н. Переверзева, В.В. Петрова. М., 1994.

Падучева Е.В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива). М., 1996.

Предложение и слово: парадигматический, текстовый и коммуникативный аспекты: межвуз. сб. науч. трудов. Саратов, 2000.

Современный русский язык / под ред. В.А. Белошапковой. М., 1989.

Степанов Ю.С. Язык и Метод. К современной философии языка. М., 1998.

Фрумкина Р.М., Звонкин А.К., Ларичев О.И., Касевич В.Б. Проблема представления знаний и естественный язык // Вопросы языкознания. 1990. № 6.

Шатуновский И.Б. Семантическая структура предложения, «связка» и нереферентные слова // Вопросы языкознания. 1993. № 3.

Шатуновский И.Б. Семантика предложения и нереферентные слова (значение, коммуникативная перспектива, прагматика). М., 1996.

Юрченко В.С. Очерк по философии грамматики. Саратов, 1995.

Chafe W. The recall and verbalization of past experience // Current issues in linguistic theory / ed. R. Cole. Bloomington; London, 1977.


М.В. Пименова2

К вопросу о методике концептуальных исследований

(на примере концепта звезда)

Концептуальная структура формируется шестью классами признаков: мотивирующим признаком слова-репрезентанта концепта (иногда в словаре может быть указано несколько мотивирующих признаков, это зависит от истории слова, когда первичный признак уже забыт и не воссоздается); образными признаками, выявляемыми через сочетаемостные свойства слова-репрезентанта концепта; понятийными признаками, объективированными в виде семантических компонентов слова-репрезентанта концепта, а также синонимами; ценностными признаками, актуализируемыми как в виде коннотаций, так и в сочетаниях со словом-репрезентантом концепта; функциональными признаками, отображающими функциональную значимость референта, скрывающегося за концептом; символическими признаками, выражающими сложные мифологические, религиозные или иные культурные понятия, закрепленные за словом-репрезентан­том концепта. Понятие есть часть концепта; понятийные признаки входят в структуру концепта. Процессы концептуализации и категоризации тесно взаимосвязаны и взаимопереплетены между собой. Эти процессы помогают нам вычленить некий объект – реально или виртуально существующий – из общего фона подобных объектов, наделить его общими с другими и присущими только ему одному признаками.

Рассмотрим способ выявления концептуальной структуры на примере концепта звезда. Концепт объективируется различными языковыми средствами. Согласно «Большому академическому словарю русского языка» [БАС, т. 6, с. 665–667], концепт звезда вербализуется множеством языковых единиц различной частеречной принадлежности (звезда, звездочка, звездинка, звездастый, звездистый, звездить, звездиться, звездность, созвездие). Признаки концепта вербализуются в сложных лексемах (звездообразный, звездопад, звездоплавание, звездочет), во фразеологизмах (хватать с неба звезды), в пословицах и поговорках (Звезды на небе суть ангелы Божии), в свободных и фиксированных словосочетаниях (путеводная звезда; верить в счастливую звезду; полярная звезда; звезда горит / светит / сияет / блещет), в предложениях (Вот ночь: но не меркнут златистые полосы облак. / Без звезд и без месяца вся озаряется дальность. / На взморье далеком сребристые видны ветрила / Чуть видных судов, как по синему небу плывущих (Н.И. Гнедич. «Рыбаки»)). В одном и том же предложении могут встретиться разнородные признаки. Ср., например: Скажу той звезде, что так ярко сияет, – / Давно не видались мы в мире широком, / Но я понимаю, на что намекает / Мне с неба она многозначащим оком: /Ты смотришь мне в очи. Ты права: мой трепет / Понятен, как луч твой, что в воды глядится. / Младенческой ласки доступен мне лепет, / Душа откровенно так с жизнью мирится (А.А. Фет. «Младенческой ласки доступен мне лепет»). В данном тексте мотивирующий признак – ‘блеск’ (сияет), понятийные признаки – ‘небесное тело’ (с неба) и ‘светило’ (луч), образные признаки (посредством которые проявляются витальность и антропоморфизм звезды): перцептивные – ‘зрение’ и ‘слух’ (смотришь, глядится; скажу… звезде), интерперсональный – ‘встреча’ (видались) и т.д.

Исследование концепта происходит в несколько этапов (см. подробнее: [Пименова, 2007, с. 16–17]). Первый этап – анализ мотивирующего(их) признака(ов), репрезентирующего(их) концепт, то есть внутренней формы слова. Второй этап – определение способов концептуализации как вторичного переосмысления соответствующей лексемы: исследование концептуальных метафор и метонимий. Третий этап – изучение функциональных и оценочных признаков концепта: первичные признаки – признаки оценки, вторичные признаки – признаки имущества; те и другие объединяются признаками ценности. Четвертый этап – выявление понятийных признаков концепта путем описания лексического значения слова-репрезентанта концепта посредством определения его семантических компонентов, очерчивание синонимического ряда лексемы-репрезентанта концепта. Пятый этап – изучение символических признаков концепта. Возможен шестой этап – исследование сценария. Сценарий – это событие, разворачивающееся во времени и / или в пространстве, предполагающее наличие субъекта, объекта, цели, условий возникновения, времени и места действия. Такое событие обусловлено причинами, послужившими его появлению [Пименова, 2003, с. 58–120]. Рассмотрим подробнее структуру концепта звезда.

Ядром будущего концепта, который в дальнейшем обрастет новыми признаками, служит мотивирующий признак, положенный в основу номинации. Первоначальное развитие концептуальной структуры предполагает развитие образов на основе внутренней формы слова-репрезентанта концепта, то есть образные признаки концепта – следующий этап переосмысления мотивирующего признака. Затем параллельно развиваются абстрактные понятийные признаки и оценка, при этом оценка может исторически меняться на крайне противоположную.

Мотивирующим называется такой признак, который послужил основанием для именования некоего фрагмента мира, это внутренняя форма слова. В зависимости от времени появления слова в языке у соответствующего концепта может быть несколько мотивирующих признаков. Чем древнее слово, тем больше мотивирующих признаков у концепта, скрывающегося за этим словом. «Внутренняя форма есть тоже центр образа, один из его признаков, преобладающий над всеми остальными. <…> Внутренняя форма, кроме фактического единства образа, дает еще знание этого единства; она есть не образ предмета, а образ образа, то есть представление» [Потебня, 1993, с. 100]. Слово звезда восходит к индоевропейскому *ghuoigu – «светать», «светить», «сияние», от которого образовано общеславянское *zvezda [Черных, т. 1, с. 319]. Мотивирующий признак ‘свет’ и его варианты ‘сияние / блеск / мерцание’ до сих пор актуальны для анализируемого концепта: – Звезда… / Люблю твой слабый свет в небесной вышине: / Он думы разбудил, уснувшие во мне (А.С. Пушкин. «Редеет облаков летучая гряда»); Уж кое-где и звездочки блистают (А.С. Пушкин. «Монах»); Ласково, осторожно выходила из лесов ночь, покрывая луга и поля теплыми тенями, тишина замерла над синей, ленивенькой речкой, и вокруг луны, как пчелы над цветком, сверкали звезды (М. Горький. «Знахарка»); Ночная мгла пронизана блеском звезд, тем более близких земле, чем дальше они от меня (М. Горький. «Автобиографические рассказы»); ср.: Я прожил с ними две – три ночи под темным небом с тусклыми звездами, в душном тепле ложбины, густо заросшей кустами тальника (М. Горький. «Мои университеты»).

Образные концептуальные признаки – первичный этап переосмысления внутренней формы слова. Для исследователя интересна история появления тех или иных образных концептуальных признаков. «Образ должен изучаться с точки зрения генезиса, породивших его представлений. Религиозные представления важны не своим содержанием, но общим принципом своего возникновения; вот это-то возникновение, отрицающее формальную логику, говорит, что мышление понятиями вырабатывалось в течение долгих веков, и что ему предшествовало мышление образами» [Трубецкой, 1908, с. 553]. К дохристианским народным представлениям восходит превращение души в звезду, их тесная ассоциативная связь предопределяет персонификацию второй. Звезды описываются витальными и антропоморфными признаками: У ночи много звезд прелестных, / Красавиц много на Москве. / Но ярче всех подруг небесных / Луна в воздушной синеве (А.С. Пушкин. «Евгений Онегин»). Звезда «способна» дышать, дрожать, говорить: Одна звезда меж всеми дышит / И так дрожит, / Она лучом алмазным пышет / И говорит (А.А. Фет. «Одна звезда меж всеми дышит»), петь: Как пестрел соседний бор, / Как белели выси гор, / Как тепло в нем звездный хор / Повторялся (А.А. Фет. «Горячий ключ»). Только жизнь звезд отличается от человеческой своим бессмертием, нетленностью: Мой дух, о ночь! как падший серафим, / Признал родство с нетленной жизнью звездной, / И, окрылен дыханием твоим, / Готов лететь над этой тайной бездной (А.А. Фет. «Как нежишь ты, серебряная ночь»).

Облик звезды описывается соматическими признаками: через признаки ‘голова’: Уж звезды светлые взошли / И тяготеющий над нами / Небесный свод приподняли / Своими влажными
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Похожие:

Принципы и методы описания языковой картины мира iconДинамика русской языковой картины мира: вербализация концептуального пространства «‘мужчина’ ‘женщина’»
Динамика русской языковой картины мира: вербализация концептуального пространства «‘мужчина’ – ‘женщина’»
Принципы и методы описания языковой картины мира iconРоль метафоры в развитии лексико-семантической системы языка и языковой картины мира (на материале английских и русских неологизмов) 10. 02. 19 Теория языка
Роль метафоры в развитии лексико-семантической системы языка и языковой картины мира на материале английских и русских
Принципы и методы описания языковой картины мира iconБашкирск ий антропонимик он в свете языковой картины мира (аспекты формирования и особенности функционирования)
Научный консультант: доктор филологических наук, профессор академик ан рб марат Валиевич Зайнуллин
Принципы и методы описания языковой картины мира iconИдиоматическое словообразование татарского и английского языков в свете языковой картины мира
Охватывают все стороны жизни любого народа. В диссертации рассматриваются идиоматические композиты тематических групп «растительный...
Принципы и методы описания языковой картины мира iconВербализация концептосферы human face в американской языковой картине мира
Работа выполнена на кафедре лексикологии, стилистики и методики преподавания английского языка Дальневосточного государственного...
Принципы и методы описания языковой картины мира iconОсобенности формирования топонимической картины мира: лексико-прагматический и этнокультурный аспекты
Работа выполнена на кафедре общего и славяно-русского языкознания Кубанского государственного университета
Принципы и методы описания языковой картины мира iconРепрезентация концепта «питие» в русской языковой картине мира
Работа выполнена на кафедре стилистики русского языка и журналистики Государственного образовательного учреждения высшего профессионального...
Принципы и методы описания языковой картины мира iconДанная работа посвящена проблеме описания имен характеров слов, называющих либо человека по свойствам его характера, либо сами характерологические свойства
В связи с этим их значениям весьма сложно дать адекватное описание, используя традиционные методы семантического анализа
Принципы и методы описания языковой картины мира iconКалендарно-тематическое планирование 9 класс инд. №
Объяснять роль биологии в формировании научного мировоззрения, роль биологических теорий, идей и гипотез в формировании естественнонаучной...
Принципы и методы описания языковой картины мира iconМетодические рекомендации по разработке рабочих программ по биологии для специальных (коррекционных) классов VII вида Составитель: Корунова Ирина Витальевна
Биология как учебный предмет вносит существенный вклад в формирование у обучающихся биологического аспекта научной картины мира
Разместите кнопку на своём сайте:
поделись


База данных защищена авторским правом ©docs.podelise.ru 2012
обратиться к администрации
ЖивоДокументы
Главная страница