Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166

НазваниеДемин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166
страница1/4
Дата конвертации26.12.2012
Размер0,78 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4
Демин В.П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И.В., Демин В.П., Соболев Р.П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. 1. М.: Просвещение, 1981. С.108-166.


Фотографию, кино и телевидение называют новыми или даже новейшими искусствами.

В самом деле: фотография существует каких-нибудь неполных полтора века, кино — восемьдесят лет с небольшим, регулярные телепередачи начались тридцать—сорок лет тому назад, а в некоторых странах и того позже.

Но не только короткой историей отличаются эти искусства от других, более старших.

Фотографию, кино и телевидение называют еще «механическими» искусствами или «нерукотворными». В других случаях рука художника сама извлекает мелодию из кларнета или рояля, плавно изгибается в пантомиме или танце, управляет нитями кукол; комкает влажную глину, превращая ее в скульптуру, наносит на нотные строчки аккорды скрипичной сонаты. Конечно, в иных видах искусства художнику тоже приходилось призывать на помощь различные технические приспособления. Техника гравюры, например, возникшей вскоре после изобретения книгопегчатания, очень сложна. Но и здесь, если разобраться, художественное произведение создается вполне рукотворно — иглойгравера, наносящей штрихи и линии на соответствующую пластинку, с которой затем будет снят оттиск.

Фотография стала первым искусством, в котором художественное произведение создается при помощи механизма, в момент его срабатывания, при помощи фотокамеры.

Фирма «Кодак», выбросившая на рынок удобные аппараты для любителей, рекламировала их на следующий манер:

«Вам достаточно только нажать кнопку — все остальное мы сделаем за вас!» Трудно было не соблазниться этой простотой: нажал кнопку - и готово!.

Другой любитель, если он увлекается не фотографией, а живописью, акварелью или даже графикой, не говоря уже о гравюрах по дереву, по цинку, по линолеуму, должен основательно покорпеть, прежде чем он добьется сносного изображения, будь то пейзаж, натюрморт, портрет или уличная сценка. А фотолю-


108

битель, нажав кнопку, за какую-то долю секунды получает то же самое! Только не ошибиться в выдержке да еще правильно навести на резкость!

В новейших фотоаппаратах, даже самых простеньких и дешевых, выдержка ставится сама собой, автоматически, в зависимости от количества, света, падающего на селеновый элемент. В Японии, в целях эксперимента, уже созданы фотокамеры, которые так же автоматически, сами собой, наводят на резкость.

С такой техникой в руках, вот уж подлинно — только нажимай на, кнопку!

Раз! — и все, на что упал глаз камеры, будет зафиксировано.

Поэтому фотографию, кино и телевидение называют не только новейшими, не только техническими, но еще и фиксаторскими искусствами. Любой снимок, любой кадр самим своим существованием заявляет: это было. Скажем, выхвачено из гущи жизни, так что участники события даже не подозревали, что их снимают. Или, наоборот, специально поставлено, а до этого многократно репетировалось. Но в любом случае было. Если на экране вы увидели девушку, она, такая, существовала на самом деле. Если на красивых ее волосах была голубая косынка с немыслимым каким-то узором, такая косынка существует, или, по крайней мере, существовала, когда шли съемки.

Однако изображение, в силу фиксаторских свойств фото- и киноаппаратуры, способно предложить нам только копию предмета. В упомянутых выше примерах каждый кадр был безусловной копией — чьих-то губ, лиц, рук и т. д. Но особым образом сопоставляя стопроцентные копии, мы можем получить то, чего в природе не существовало.

Представим, что тоже самое создано чисто живописным способом, красками на холсте. Изображение девушки, для которой художник позаимствовал некоторые приметы разных натурщиц, здесь в порядке вещей. Живописное полотно вовсе не уверяет, что такая девушка действительно была в реальности. И уж тем более ничего странного не нашёл бы зритель в живописном изображении небывалого и даже невозможного в природе городского уголка, где справа поднимаются Кремлевские стены, слева — Эйфелева башня, а сзади, допустим, снежная вершина Эвереста.

Нарисовать можно все. Художнику-живописцу достаточно увидеть будущее изображение внутренним, мысленным взором.

Фото- и кинокамера с понятием мысленного взора незнакомы. Они способны запечатлеть только то, что существует физически, во всей материальной конкретности.

На одной из недавних московских выставок молодых художников

109


экспонировалась картина под названием «Автобус». Группа пассажиров — как бы коллективный портрет, нашего современника. Люди, которые, живут рядом е тобой, которых встречаешь каждый день на улице, в метро, в таком вот вечернем автобусе...

За каждым из персонажей узнаешь особый человеческий тип, ловишь в каждом социальную характерность. Все они как бы увидены в одно мимолетное мгновение. Все лишёно нарочитости, в сопоставлении персонажей вроде бы главенствует случайность...

Создана подобная композиция творческой волей художника.

Но зададимся вопросом: было ли все это? Ехали ли эти самые люди в это самое время в этом самом автобусе в таких вот позах? Подобный вопрос, когда с ним обращаются к живо­писному полотну, звучит полной нелепостью. Даже если бы — представим такой фантастический вариант — все это было в дей­ствительности, художник должен был это памятное мгновение запечатлеть в своей голове. Не мог он поставить мольберт на задней площадке движущегося автобуса. И, значит, все-таки тво­рил по мысленному отражению, может быть, подкрепленному эскизными зарисовками.

Сходный же вид с задней площадки автобуса, открывшийся в одну сто двадцать пятую долю секунды затвору «Зоркого» или «Зенита», обязательно свидетельствует, что все на нем изобра­женное было. Что фотограф ехал вместе со своими героями. Что сами эти герои в данную долю секунды расположились друг по отношению к другу именно так, как они запечатлены на снимке.

Не надо спорить о том, что лучше, живопись или фотография. Они обе —«лучше». У каждого из этих искусств свая сила и свои собственные ограничения. Рукотворность живописи позво­ляет художнику поправлять видимость по законам сущности и, значит, не всегда изображать то, что было, и то, что могло бы или должно было бы быть. Нерукотворность фотографии, ее механическая и копиистская основа приводят к тому, что на сним­ке видимое и сущее совпадают: если снимок — настоящее художе­ственное произведение. Он представляет нам в случайном— зако-


110


номерность, в мимолетном — вечное, в исключительном — обще­распространенное правило.

Но как это возможно?

До изобретения и развития фотографии понятие «Художе­ственный образ» всегда противопоставляли понятию «копия», «зафиксированное тождество», называемое иногда «слепком».

Фотография, а следом за ней кино и телевидение воочию доказали, что такие представления устарели, нуждаются в допол­нении. Ибо рядом с «копиистской» фотографией фигурирует, другая, которая, не теряя своей копиистской природы, оказывается


(здесь и далее на месте пропусков в оригинальном издании следуют черно-белые рисунки, автором которых В.П.Демин не является)


111


образным, символический обобщением запечатленного жизнен­ного явления. А рядом; с «протокольными) кинокадрами, содержащими, например, репортаж с места какого-то события, существуют другие кадры, которые —даже в документальном кино-—дают тому же событию образную, художественную Трак­товку.
В чем тут дело?

Загадка движения

Ив популярных брошюрах, и в некоторых солидных научных трудах. авторитетно утверждается, что искусство кино, в отличие от всех прочих искусств, знает точную дату рождения — 28 декаб­ря 1896 года.

Это верно и неверно. В этот день кино было продемонстриро­вано лишь как новый способ передачи информации. Позже вы­яснилось, что такая передача способна выполнять и художествен­ные цели; удовлетворять художественные потребности зрителя. Искусством же кинематограф станет не скоро, и никто не может указать не то что день, а хотя бы год, когда это произошло. Кинематограф накапливал постепенно возможности к удовлетворению художественной потребности человечества. Он как бы поднимался со ступеньки на ступеньку по эволюционной лестнице видов — от простейших, одноклеточных эстетических «орга­низмов» к самым сложным художественным структурам.

История кино сравнительно невелика, но и она позволяет уви­деть, что искусство кино, как и искусство драмы, искусство танца или искусство слова, не явилось в один прекрасный день, будто с неба, а длительное время, через несколько переходных, периодов, складывалось, формировалось, осознавало в каждодневном пест­ром опыте и свои возможности, и свои ограничения.

Зрелище, представшее 28 декабря 1895 года перед посетите­лями парижского «Гран кафе» на бульваре Капуцинов, конечно, еще не предназначалось к удовлетворению художественных за­просов. И сенсационный его эффект состоял совсем в другом: впервые в истории человечества картина действительности была совершенно точно запечатлена не только в пространственном, но и во временном измерении.

Каждому, наверное, в раннем детстве, когда вы еще не освои­лись с законами экрана, случалось отшатываться от него. Вам казалось, что прямо в зрительный зал ворвется локомотив.

Восприятие самых первых кинороликов, отснятых братьями Люмьер, волновало зрителя еще больше.

Человечество еще не было психологически подготовлено к вос­приятию такого зрелища. Люди не допускали, что движущееся изображение паровоза может быть лишено его физических свой­ств, его тяжести, скорости. Движущееся изображение паровоза казалось им самой натуральной реальностью.


112


Мы, внуки и правнуки первых кинозрителей, понимаем, что тогдашнему кинематографу еще очень много не хватало, чтобы выдавать свое изображение за действительность. Прежде все­го, конечно, ему не хватало звука. Затем — цвета. Затем — объема, ощущения настоящей пространственной глубины.

Хотя со временем все это появилось и, как уверяют ученые, нас ждут поразительные новинки, все равно физическую реаль­ность можно счесть математическим пределом, к которому кине­матографическое зрелище все более приближается с каждым годом, но которого оно так и не достигнет.

Можно возразить:

— Позвольте! Вы же сами советовали отличать кинемато­граф как техническое средство информации от искусства кино, которое пользуется этим средством в собственных художествен­ных целях. В данном случае, говоря об «овладении реальностью», об экранных формах передачи информации, о «стопроцентной» или «почти стопроцентной адекватности», вы имеете в виду только техническую сторону. Еще вопрос: принесет ли это пользу искус­ству кино? И, если принесет, большую ли? Пантомима никак не «адекватна» и в этом смысле проигрывает в сопоставлении с театральной разговорной драмой или тем более фильмом. Но иная пантомима способна рассказать об окружающей жизни то, что не содержится и в десятке фильмов. Как тут быть?

Инженер, подмастерье художника

Было это лет десять тому назад. Редакция популярного жур­нала отправилась на встречу с известным изобретателем. Пока ассистентки готовили аппараты, ученый объяснял, не торопясь, свою концепцию развития искусства.


113


Он рассуждал так:

— Во все времена художник обращался к помоги инженера, чтобы создать произведение искусства. Без технической оснастки в виде хотя бы ширмы или помоста, рожка или натянутой оленьей жилы невозможно достижение даже самых скромных результатов в художественной области. Нужен материал для приготовления такой оснастки, нужен инструмент, чтобы совладать с этим материалом, и нужны, помимо всего прочего, научные представления об окружающей действительности, о материалах, инструментах, о трении, сопротивлении, теплоте, клейкости и т. д.
В каменный век в распоряжении художника был только камень —
и в качестве материала, и в качестве инструмента. Правда, и этого оказалось достаточно, чтобы в разных концах земного шара сегодня находили наскальные росписи, способные посрамить иных современных рисовальщиков. Но насколько больше знали бы мы о жизни тогдашних людей, обо всем тогдашнем мире, будь в распоряжении охотника или пастуха самый скромный «ФЭДэ с десятком кассет высокочувствительной пленки!

Ученый повел нас через всю историю человечества, пересчитывая по пальцам, сколько неоценимых даров принимал художник из рук собрата-инженера:

— металл, то есть резец, способный из глыбы мрамора, отбросив все лишнее, изваять Венеру или Аполлона;

  • краски, и с ними вместе — всю цветовую гамму вселенной;

  • навыки строительства и, стало быть, человеческий гений,
    воплощенный в архитектурных формах.

— А Возрождение? Лишь успевай загибать пальцы. Речь идет не только 6 новых материалах, появившихся в это время, но и о новых знаниях—о понятии солнечного спектра, о строении человеческого тела, о законах перспективы:


114


— Двадцатый век в этом смысле становится решающей эпохой,—сказал изобретатель, и в голосе его зазвучала гордость.— Я имею в виду так называемые индустриальные искусства. Когда-то изобретение типографского станка вывело Литературу на уровень индустрии. Но между литературой и новыми искусствами есть, конечно, существенная разница. Писатель и сегодня для творчества нуждается только в стопке бумаги и в ручке с пером, Остальное — размножение созданного им, снятие копий в тысячах экземпляров. Фильм тоже начинается с листка бумаги, с наброска сценария. Но это не начало творчества, а лишь подготовка его. Создание, производство фильма и тем более его прокат невозможны вне системы разветвленной индустрии, т. е. обработки пленки, тиражирования и доведения фильма до кинотеатра.

Под чехлом, скрывавшим до поры аппарат, стояли несколько диаскопов, смонтированных в хитрую конструкцию. Луч изнутри падал на экран.

— Да! — сказал изобретатель, перехватив наши взгляды. — Стереокино! Только не то недоразумение, которое поджидало нac в кинотеатре, способном скорее отвратить от идеи, нежели пропагандировать её. Помните, как мы чувствовали себя в кресле, в котором нельзя было повернуться ни на миллиметр в сторону, иначе глазам представали не две фазы, не два взгляда на один и тот же предмет, как было задумано, а один или во(все пустота, чернота, цветное туманное марево? Здесь вы можете сидеть, как вам заблагорассудится. Можете вставать, наклоняться к соседу, переходить из одного конца комнаты в другой. Вашим глазам обязательно предстанет не меньше двух фаз. Я выбираю эту формулировку: не меньше, потому что здесь двадцать, подчеркиваю, двадцать фаз, и простым поворотом головы Вы можете


115

охватить все эти разные точки зрения на один и тот же предмет.

Прошу.

Погасили свет. На экране прямо перед нами вырос большой букет — красные, белые и желтые розы, объёмные и живые. Си­девшие в зале стали отчаянно вертеть головами, и цветы по­слушно поворачивались то вправо, то влево, то чуть-чуть побли­же, то подальше. Некоторые встали, и розы развернулись нам навстречу.

Изобретатель познакомил нас с планами и надеждами. В бли­жайшем будущем предполагалось отснять такой выразительный сюжет: кто-то выбегает из гостиницы, его окликают, он останав­ливается, а сзади, за его спиной, открывается стеклянная дверь. Кто там, мы не видим. Зрителю будет предложено немного при­встать, и он, заглянув за плечо героя, сможет без труда обнару­жить, что творится у того за спиной.

Вторая, более поздняя и более трудная затея касалась эсте­тических возможностей. Для полного торжества стереоэффекта вполне достаточно было оставить восемь фаз из двадцати. Дей­ствие условного полусказочного фильма могло бы начаться на одной фазе, то есть было бы плоскостным. Затем, в эпизоде сна или каких-то чудесных перевоплощений, все прочие фазы подклю­чились бы одна за другой. Тогда, скажем, женщины-плясуньи со стенной росписи — через стадии горельефа и барельефа — отделились бы от стены, превратились бы в скульптуру, но скульп­туру движущуюся, «живую»...

— Так бывало всегда, — убежденно сказал изобретатель. — Рано или поздно любое техническое нововведение оказывалось средством эстетическим.

Было это, повторяем, довольно давно. Сейчас техника объем­ной иллюзии шагнула дальше. С марта 1975 года устраиваются в Советском Союзе регулярные объемные телепередачи (их надо смотреть « специальных очках). А голография, ставшая очеред­ной сенсацией века, вообще дает изображение без объектива, с помощью лазерного луча.

Но вот недавно довелось присутствовать на дискуссии по по­воду светомузыки, — и разом вспомнились давние рассуждения седого изобретателя.

Под этим, не очень точным названием «светомузыка», как известно; фигурируют самые разные способы создания изобрази­тельно-звуковых композиций. Когда-то, по идее композитора Скрябина, в разноцветном мерцающем экране видели посильное подспорье для выступления симфонического оркестра. Затем отыскали простую техническую возможность саму музыку пре­образовывать в цветовые аккорды: тогда звукам одного тембра и одной высоты соответствовали однотипные тоновые «букеты» — не совсем то, о чем мечтал Скрябин, стремившийся к контра­пунктическому сопоставлению зрелищной и звуковой мелодий. Идея эта в экспериментальном зале при музее Скрябина в Москве


116


была воплощена посредством трех лазерных лучей, сопровождаю­щих, по заданной программе, аккорды электронной музыки по­разительными визуальными эффектами, которые пробуждают фантазию и воображение. Кружок энтузиастов из города Красно­горска пошел еще дальше. В их программе музыка, сочиненная компьютером, соединяется с им же сочиненным изображением, включающим в себя как геометрические фигуры, обрисованные тонким бегающим лучом, так и многоцветные переливающиеся пятна, то намекающие на очертания знакомых предметов физиче­ского мира, то мгновенно расплывающиеся в нечто нереальное, туманно-загадочное, как бы инопланетное.

Но на дискуссии, о которой здесь речь, во вступительном слове руководитель мастерской отстаивает идеи, звучащие что-то уж больно знакомо. Мы-де предлагаем вам, товарищи художники, новое выразительное средство, если не полноправное искусство, то, во всяком случае, без пяти минут таковое, а уж ваше дело — догадаться, для чего можно приспособить нашу технику...

— Трудно,— сказал режиссер игрового кино.— Я, честно говоря, не знаю, кому и зачем может понадобиться подобное искусство.

Всё стихли, уловив, что разговор пойдет о самом главном.

— Вы думаете, что все в мире уже открыто и никаких новых искусств больше не будет? — насмешливо осведомился плотнень­кий, добродушный изобретатель.

  • Нет, — отвечал серьезный постановщик. — Напротив, я считаю, что впереди у человечества очень много открытий в области искусства. Но то, что вы предлагаете, пока безделка. Цирковой аттракцион.

  • Кинематограф в самые первые годы тоже был цирковым аттракционом, — напомнил изобретатель.

  • Именно! Только это не ваш довод, а мой. Потому что другие цирковые аттракционы так и остались ими, а кинематограф оказался способен на нечто большее. Скажем упрощенно, при­близительно—он стал каналом, по которому от художника к зрителю направляется духовный опыт. Отношение зрителя — ответный канал, обратная реакция.

  • А здесь вы не видите такой возможности?

  • Допускаю, что я неправ. Встретимся лет через десять, доспорим. Но на ваш сегодняшний вопрос я даю сегодняшний ответ. Ваш «фонолюкс» или как вы там его называете — что-то среднее между меняющимся декоративным орнаментом и под­свеченными фонтанчиками в парке. И то и другое очень красиво и по-своему полезно, помогает хорошему настроению, украшает жизнь. Только чарующее украшение и духовность искусства — не о и то же.

- Догадываюсь об этом, — заметил огорченный изобретатель.

Важно не о, кто из них прав в данном конкретном споре. Важно иное. Режиссер вот что имел в виду: искусство рождает

117


не только возможность его появления — возможность техническая, психологическая или какая-нибудь иная. Искусство рождает потребность в нем.

В любом селе, даже самом маленьком, можно вырыть собственное метро; на три станции. Только зачем?

Компактный «ФЭД» не мог оказаться в руках первобытного пастуха или охотника. Для этого нужны были не столько заводы и фабрики, шахты и шлифовальные мастерские, сколько совсем иные представления человека о том, что есть мир и процессы, в нем происходящие.

Были сведения, что экспедиции, достигавшие в нашем веке глухих мест, сталкивались с загадочным обстоятельством: тамошние жители не понимали фотографии. Они держали снимок в руках, подносили его совсем близко к глазам, отводили подальше, но видели на нем только пятна белого и черного. Пятна не складывались в изображение. Может быть, потому что прямая («научная») перспектива воссозданная.на плоскости снимка при помощи механического глаза объектива была загадкой для сознания, привыкшего находить на плоскости условного рисунка совсем иные перспективные соотношения?..

По другим рассказам, племя, затерянное в джунглях Латинской Америки, познакомившись с телевизором, увидело на его экране игру бессмысленных пятен и черточек...

Оглядываясь вспять, на историю технической эволюции,
иногда отмечаем с горечью, что некоторые на открытий или изобретений ждали своего часа, иногда - много лет, потому что
явились преждевременно. Но куда больше и насколько чаще
происходят другие случаи, когда технически безупречное изобретение безвестно и окончательно сходило со сцены, потому что на него не было спроса.


118


В искусстве, например, была попытка вызвать к жизни поющие живописные полотна — как только ты подходил к такому полотну, оно начинало звучать,

Где вы, голосистые полотна? О чем поете вы теперь?

Еще в искусстве пытались совместить неподвижную скульптуру с принципом движения. Но динамическая скульптура, все эти торсы на медленно вращающемся колесе, так и осталась уделом эксцентричных меценатов.

Был еще совсем курьез: музыкальная мебель, описанная Владимиром Маяковским. Он был в гостях, его любезно усадили на пуфик, и только он сел — заиграла музыка, а хозяева расплылись в чарующих улыбках.

  • Как? — спросили поэта. — Нравится?

  • Спасибо, — отвечал он. — Только я привык слушать музыку ушами.

Почему скульптура, соединенная с элементами движения, не стала новым искусством, а фотография, ожившая на экране кинематографа, стала — да ещё с таким поразительным воздействием на всю художественную культуру современности?

Семь сравнений

Вернемся в «Гран кафе» на бульвар Капуцинов. Вы — на одном из первых сеансов синематографа Люмьеров, Привлеченные красочным объявлением в витрине, а также кривотолками вокруг странных «живых картин», вы явились к назначенному часу, заплатили франк за вход и нетерпеливо ждете обещанного зрелища. И вот погасли электрические лампионы, а на полотне величиной с простынку, заплясали светлые лучи.


119


Как всегда, имея дело с незнакомым и странным, ищешь сходства с тем, что хорошо известно.

С чем же можно было сравнить это зрелище, зная лишь прежние, традиционные искусства?

Первое сравнение: с цирком и мюзик-холлом, со всевозможными «живыми картинками» и световыми аттракционами благодаря которым цвет одеяний танцовщицы меняется. Еще можно было бы вспомнить театр теней, не являющийся театром в полном смысле слова. Во всех этих случаях изображение рисуется лучом света, падающим на экран извне.

Второе сравнение: с театром. Группа людей, собранных в зале, вкушает зрелище, заранее подготовленное организаторами и предлагаемое на суд публики. Правда, сцену с ее рампой заменило полотно экрана.

Третье сравнение: с живописью. Изображение появляется на полотне, т.е. на плоскости. Но плоскость эта как бы перестает существовать: то, что происходит на экране, обладает иллюзией глубины. Как и в живописи, подобная иллюзия создается с помощью перспективных совмещений. В очень скором времени экран затоскует по цвету, и за неимением соответствующей техники, при неразвитости фотохимии, пленку примутся раскрашивать от руки. Отметим еще прямоугольную рамку, четко отграничивающую экранное зрелище, — ее не знает, например, драма, развертывающаяся на сценической площадке. Позднее, в настоящих кинотеатрах светлый прямоугольник экрана будут для удобства окружать черной каймой, чаще всего из бархата. Такая кайма строго определяет границы картины-зрелища,

Четвертое сравнение: с музыкой. Немое, но движущееся изображение довольно скоро обнаружило выразительность ритма. Задолго до того, как практики кинематографа поймут и научатся осознанно применять кинематографический монтаж, в самых первых теоретических статьях о кино встречается предощущение особой воздействующей силы темпоритма экранного изображения. Шаги человека по вечерней улице, трепет листвы под ветром, лодка, скользящая по водной глади,— все это как бы своеобразные мелодии в зрелищной форме. И от того, как отдельные кадры сопоставлены друг с другом, как друг друга поддерживают или оттеняют, может сложиться или распасться общая ритмика зрелища.

Пятое сравнение: с поэзией, вообще с литературой. Это сходство тоже обнаружилось довольно быстро, хотя, конечно, не на самых первых сеансах кинематографа.

Суть сводится к следующему: все словесные языки обладают примечательным свойством, которое принято называть гибкостью. Это свойство — возможность выразить одну и ту же мысль по-разному. «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог», — сказано у поэта. Или — «заболел»? «захворал»? Или — «подхватил грипп»? «Свалился с простудой»? Из большого

120

круга близких значений Пушкин выбирает «занемог», по размеру, по ритму и по рифме дающее опору четвертой строчке: «И лучше выдумать не мог».

Искусственные языки не знают гибкости. Языки химических формул, логико-семантических построений, «алгол», международный язык, созданный для общения человека с кибернетическим устройством, не приспособлены к задачам поэзии. В них каждое «слово» обладает одним-единственным смыслом, а каждому понятию соответствует одна-единственная форма выражения. Не подберешь ни рифму, ни размера — не из чего подбирать.

Казалось, что кинематограф сродни искусственным языкам, ибо копирует внешний вид вещей. Экран каждый предмет фиксирует протокольно точно: «эта дверь», «эта кровать», «эта кошка» и т. д. Но вскоре выяснилось, что, показывая это, можно вести разговор совсем не о том.

Поздно ночью пожилой грузный мужчина, застигнутый приступом болезни, поднимается по лестнице к себе домой, на второй этаж...

Один режиссер так и снимает: лестница, пятна света и тени, бредет, держась за перила, человек.

Другой покажет на экране только крупный или сверхкрупный план: глаза героя, полные страдания, боли, мужества или страха, прикушенные губы...

Третий режиссер покажет только ноги — тяжело, неловко переступающие со ступеньки на ступеньку... Четвертый, пятый, шестой выберут сборный вариант: и общий план идущего по лестнице, и сверхкрупный кадр его глаз, и ноги, еле передвигающиеся по ступенькам, снова общий план и т. д. Причем каждый из режиссеров, в соответствии со своими представлениями о выразительном, уделит тому или другому кадру «больше или меньше места.

Отсюда ясно, что и в кинематографе одно и то же сообщение может быть изложено разными «словами» — кадрами.

Речь, конечно, идет не только о ритме, размере, о возможности визуальной (зрелищной) рифмы, имеется в виду общая эмоциональная окраска эпизода, а следовательно и то, как режиссер излагает его.

Шесть разных режиссеров из нашего примера создали бы шесть кинематографических версий одного и того же события. В письмах Бориса Пастернака имеется обобщенная формулировка: «Поэзия, то есть иносказание».

Не об аллегориях, конечно, думал поэт. Рассуждение строилось по другому принципу. Поэзия всегда конкретна, но маленькие, простые подробности изображаемого в совокупности своей образуют вселенную, особый мир, принимаемый читателем как откровение. Микрокосм оказывается напрямую связан с макрокосмосом. «Закон звезды» и «формула цветка» — вот истинные открытия поэзии, если использовать слова Марины Цветаевой.

121


этих изобретений открывалось бы безо всяких оговорок: и один и другой из них фиксирует движение, но в первом случае это движение звука, а во втором - изображения.

Зададимся вопросом: какую из перечисленных аналогий надо считать главной, а какую второстепенной и не заслуживающей серьезного внимания? Что изображают «живые картины»?

Начнем разбираться в проблеме по порядку.


Возможность кинематографиста создавать на экране поэтические иносказания сегодня ни у кого не вызывает сомнений. Как и возможность выстроить и показать с экрана изумленному зрителю мир особого рода, отличающийся от привычной картины за окном иногда — поэтической интонацией, иногда — открыто фантастической подоплекой.

И еще одно. Фильм, подобно повести или роману, способен мгновенно перенести нас за тридевять земель, из города в город, с континента на континент, перепрыгнуть на двадцать лет вперед или на тридцать назад. Фраза о кинематографе как «романе XX века» утвердилась и дожила до наших дней.

Шестое сравнение: с фотографией. Все, что возникло на экране, было воссоздано не рукотворно, а зафиксировано при помощи механизма кинокамеры, объектива и соответствующей фотографической химии. Все, что мы писали раньше относительно технической, механической, фиксаторской, протокольной и документальной природы фотографии, справедливо и по отношению к кино. На экране, как уже было сказано, мог возникнуть только тот конкретный предмет, который сначала существовал в реальности.

Наконец, возможно и седьмое сравнение, не очевидное на первый взгляд. А именно — с фонографом, изобретенным за несколько лёт до кинематографа. Оба эти технические изобретения не случайно оканчиваются одним слогом, произведенным от «графо» — пишу, записываю, фиксирую. «Фонограф» — звукозаписыватель. «Кинематограф» — записыватель движения.

Как мы увидим позже, это не совсем точное наименование. Безусловно, правильнее было бы, по аналогии с фонографом, назвать кинематограф визографом, то есть записывателем, фиксатором изобразительной стороны реальности. Тогда сходство

122


123

о

Сто пятьдесят — двести лет назад были известны смешные игрушки, в которых статическое изображение становилось динамическим, когда проплывало на большой скорости перед наблюдателем. Скажем, брался латунный обруч, в нем делались прорези, а напротив каждой с внутренней стороны обруча рисовался бегущий человек, разные стадии его бега. Смотрели в специальное окошечко. Прорези проплывали налево, рисунок, казалось, стремился в обратную сторону. Бегун оживал.

Еще проще кинематографическая сценка сооружается при помощи двух листиков бумажки и карандаша. На первой бумажке рисуют дюжих силачей, мутузящих друг друга. На вторую аккуратно переносят очертания их фигур, а руки рисуют по-другому. Если на первой бумажке кулак одного силача достигал надбровных дуг другого, то теперь, наоборот, этот зажмурился и приоткрыл в растерянности рот, а у его лица видна сжатая ладонь первого. Бумажка кладется на бумажку, верхняя скатывается в рулончик и затем карандашом или палочкой ее быстро-быстро распрямляют. Из двух, всего-навсего двух статичных кадров возникает эффект движения. Пусть не ахти какого, пусть однообразно повторяющегося, но все же движения.

Очень давно еще древнегреческие школяры с помощью пера и пергамента сооружали такой же кинематограф.

Многим современникам Люмьеров показалось, что изобретатели открыли это и только это — технику воссоздания на экране движения,, любого движения, существовавшего в действительности или возникшего только на экране, движения любых предметов, реальных или всего только нарисованных.

Словосочетание «движущаяся фотография», быстро перекочевавшее из патентных заявок в рекламные объявления и плакаты, показалось довольно скоро чересчур скромным, не соответствующим духу «сенсации века». Затем стали пользоваться неопределенно-загадочным понятием «живые картины» (оно было более привычно и ранее означало статические композиции, в которых застывали актеры-любители, составляя совместно иллюстрацию к какому-нибудь историческому или легендарному сюжету).

В письмах и статьях, в восторженных или грустных откликах современников первых шагов кино нередки попытки природу кино истолковывать простым прибавлением к традиционному искусству нового достоинства. Кинематограф называли, например, «динамичной живописью», «зримой музыкой», «конкретной поэзией», «визуальной литературой», «живым театром».

Предрассудки, однако, живучи. И сегодня циркулируют рассуждения о дальних предшественниках кинематографа, предшественников ищут только в области искусства.

Как в свое время в астрономии были в ходу геоцентрическая теория, основанная на постулате, что Земля — центр, пуп вселенной, а все остальное вертится вокруг нее, так теперь центрические гипотезы, касающиеся искусства, исходят из того, что все

124

развитие техники, с одной стороны, и художественной культуры — с другой, шло к единой цели — воплотить в новом искусстве стародавние мечты о синтезе различных искусств.

Тогда папой, мамой, дедушкой кино становятся, по выбору исследователя, те явления стародавней культуры, которые пытались преодолеть извечную

статику живописи или графики, внести в эти искусства принцип

движения, развития, развертывания событий.

Первой называют, конечно, книжную иллюстрацию. Вы читаете о Гулливере у лилипутов или у великанов и через каждые пять-десять страниц видите в иллюстрации тот или иной момент рассказа. Никакого, конечно, реального движения от одной статичной картинки к другой не происходит. Усилием воображения вы способны провести нужные сопоставления. Даже те строки повествования, которые не сопровождаются картинками, уже стилизуются в вашей голове под предыдущую или последующую иллюстрацию. Этот мыслительный кинематограф настолько бывает впечатляющим, что порой для иного читателя, например, до сих пор не существует никакого другого «Ада» Данте, как представленного в иллюстрациях Дорэ.

Быть родственником книжной иллюстрации для кино большая честь.

Находят и других предшественников. Египетские барельефы, воплотившие в камне шеренги марширующих прислужников фараона, сохранили за участниками каждой группы однотипное движение: шагающие, например, не отрывают пяток от пола. Здесь явно видно стремление запечатлеть в камне фазу движения. Сопоставление разных фаз, выраженных разными группами, способно в какой-то степени оживить статику, преодолеть ее — опять-таки усилием нашего воображения.

А наскальные рисунки, которым, как уверяют знатоки, четыре-пять и более тысяч лет? Здесь тоже нас поджидает возможность увидеть стадии охоты: копье в руке человека, копье летит, копье впилось в тело оленя... Мы восхищаемся теперь этими рисунками как прекрасными произведениями искусства, но...

Одни этнографы их считают чем-то вроде инструктивного плаката: по ним, дескать, старшие учили приемам охоты подрастающее юношество. Другие находят тут магические, колдовские действия, как бы призывы удачи. Третьи полагают, что здесь древний человек давал волю своей фантазии, рисовал от полноты жизненных сил...

Все возможно, возможно и соединение этих стремлений — деловой, магической и полухудожественной функции. Однако примечательно, что для подобных целей одинаково полезной и нужной оказывается последовательность рассмотрения того, что случается на. охоте.

В кинематографе и настоящего, и будущего только часть его продукции отведена искусству, а остальная — документальные,

125


научно-популярные, инструктивные, пропагандистские, видовые фильмы их использует возможности «ожившего рисунка», «динамической иллюстрации» для достижения совсем других целей, вовсе не художественных.

Такое разнообразие функций кино для изобретателей нового способа передачи зрелищной информации подразумевалось само собой. Томас Альва Эдисон, работая над созданием кинетоскопа, прямо называл его «зрительным эквивалентом фонографа» и, стало быть, средством фиксации визуальной стороны реальности в естественном временном протяжении. Другие изыскатели, поляк К. Прушинский (в 1894 году) и русский И.Тимченко (в 1893 году), прямо говорили о «живой» или «движущейся фотографии». Их опыты, однако, кончились полуудачами, а братья Люмьер, самые преуспевшие, пользовались для патентной заявки тем же терминам «движущаяся фотография».

Пленка и способы ее химической обработки, оптическая система, создающая изображение нужного масштаба и нужной степени .отчетливости, затем еще одна оптическая система, позволяющая проецировать полученное изображение на экран, и наконец, стадия негатива, с которого позднее, после просушки, может быть напечатан позитив, — то есть все технические узлы, операции, все слагаемые производственного и эксплуатационного процесса
кинематографа, казалось, не оставляли сомнения, что перед нами именно фотография, - только получившая возможность вслед за копированием пространства копировать теперь временные изменения.,

Таким образом, кинематограф означал не столько способность «оживлять» статичную картину, а скорее способность передавать на экране феномен движения предметов. Выделим стадии зрелищной фиксации: сначала фиксировался статический момент, затем было найдено средство запечатлевать временные изменения... Подчеркнем специально этот момент: не оживление застывших картин, а регистрация временных изменений.. Со звуком все было как раз наоборот: сначала, начиная с фонографа Эдисона, был найден способ записывать временную протяженность звука, а уж затем, буквально в наши дни, принесли результат опыты по пространственной локализации звука, Попытки передать то, что звук находится на определенном расстоянии от слушателя и в определенном направлении.

Куда упадет камень с неба?

Писатели-фантасты заселяют отдаленные планеты существами, отличными от нас. Земная жизнь возникла на органической основе. Но допустим в романе Ефремова или Шекли, у Стругацких или у Лема она возникает на базе фтористых или кремниевых соединений.


126

- Попробуем и мы представить себе фантастический облик
кинематографа, построенного на иной, антифотографической
основе.

Изобразительная способность камеры-обскуры (прадедушки фотоаппарата) была сравнительно поздно подключена к опытам, использующим, воздействие света для почернения азотнокислого серебра. Жил в городе Галле Иоганн Шульц, врач. Он еще в 1727 году, двести пятьдесят лет тому назад, отпечатал светом на меловом осадке, пропитанном раствором азотнокислого серебра,, ряд букв, пользуясь простейшим трафаретом. Веджвуд в 1802 году нашел способ получения силуэтов, и копирования рисунков на бумаге и коже, пропитанных все тем же раствором. Когда в 1827 году, после тринадцати лет неудач, отставной лейтенант Нисефор Ньепс добился наконец успеха в деле фотокопирования, он предназначал свое открытие для скорейшего изготовления печатных досок. Дагерротипия, — термин, возникший после доклада Араго Парижской академии наук об изобретении Дагерра (7 января 1839 года), — первоначально означала получение копии с рисунка или с реального предмета. Первый портрет был получен год спустя. И лишь к середине пятидесятых годов прошлого века продолжительность необходимой экспозиции сократилась с двадцати минут до нескольких секунд. Если б не это последнее обстоятельство, было бы невозможно, во-первых, быстрое развитие фотографии, а во-вторых, само возникновение кинематографа на пленочной основе.

Пересмотрим естественную логику технического прогресса. Безответственно предположим, что человечество давно уже получило и киносъемочный, и кинопроекционный аппараты, а также цветную, очень качественную пленку, но по-прежнему не в силах решить проблему короткой экспозиции. Каждый кадрик такого фильма приходится снимать с грандиозной, двадцатиминутной выдержкой. Какие фильмы будут выпускаться при такой технологии?

Во-первых, они превратились бы в диафильмы, распавшись на серию диапозитивов, каждый из которых режиссер и художник могли бы строить с ничем неограниченной свободой. Напомним, что стремление донести до зрителя несколько разных фаз некоего единого процесса родилось в графике и живописи задолго до кинематографа. Фильм, не знающий (как мы предположим) кинематографического способа фиксации движения, наверняка продолжал бы чисто живописную традицию...

Во-вторых, возможность покадровой съемки позволила бы иному одаренному подвижнику ценой неимоверных усилий и необыкновенного терпения создавать что-то вроде сегодняшних кинокартин, с той лишь разницей, что «фиксаторство», «копиизм», «натурализм» не играли бы в них никакой эстетической роли. Движение здесь было бы рукотворным. Снимали бы кадрик к кадрику в расчете достигнуть их оживления на экране. Для ми-


127


мической сценки протяженностью всего в полминуты потребовалось бы отснять никак не меньше полтысячи кадриков. Это означало бы, что актер, встав перед объективом такого киноаппарата, превратился бы в марионетку, умеющую по велению режиссера улыбаться сначала самым краешком губ, а потом, от кадрика к кадрику, все больше и больше показывать свои зубы и только затем, на пятидесятом, сотом, сто семьдесят шестом кадре, позволил бы себе захохотать. Под стать движению все в таком фильме было бы не зафиксированным, а воссозданным. Среда, аксессуары быта, все прочие данности происходящего тоже были обречены на условность, нежизнеподобность.

И, наконец, третьим путем, лежащим перед изобретенным нами живописным кинематографом, был бы путь рисованных фильмов, в точности таких, какие делаются и сейчас. В мультипликации художник оказывается почти полностью свободен от посредников — будь то актер или стены павильона, мебель или аксессуары; если раньше кинематографист создавал свое зрелище из элементов реальности, то теперь он может быть свободен от нее. Оставим сейчас в стороне, что содержимое его головы и сердца, побудительные мотивы к творчеству, желание что-то восславить, а что-то ниспровергнуть — это все она же, реальность, без которой в нашем сознании не может ничего возникнуть...

Мультипликация бывает разная.

Одни художники преобразуют, трансформируют реальность — на благо самого искусства или для дидактических задач. Чешская короткометражка «Место под солнцем» — как бы оживший детский рисунок. Югославский «Суррогат» представляет зрителю самую настоящую карикатуру, тоже живую. Наша советская «Стеклянная гармоника» распахивает на экране странный, причудливый мир, знакомый разве что по полотнам старых живописцев.

Здесь, в мультипликации, законы мира сдвинуты, перекодированы.

Помнится, Душан Вукотич, создатель «Суррогата» и других рисованных притч, первый мультипликатор, удостоившийся американской премии «Оскар», беседовал на студии «Союзмультфильм» с нашим режиссером, приверженцем иного взгляда на вещи. Тот отстаивал мысль, что мир, в котором действует мультипликационный герой, такой же, как и тот, что мы видим вокруг себя.

  • В каком смысле — такой же? — осторожно спросил гость

  • Ну, например, если герой уронит камень, камень полепи
    все-таки вниз, не так ли?

  • Не обязательно, — сказал Вукотич.

  • Что же, вверх, что ли?

  • Может быть, вверх, может быть, вниз, может быть, останется висеть в воздухе. Вы правы, говоря, что там, на экране наш мир, но он осмыслен, одушевлен художником. И потому

128


вещи будут вести себя так, как того требует художественная задача.

Бывает и другая мультипликация, стыдящаяся своей рисованной природы. В особенности везло нам на такие фильмы в начале пятидесятых годов. Касалось ли дело зайчиков и лягушек, шла ли речь о приключениях Каштанки или об аленьком цветочке, в любом случае перед нами возникал как бы сфотографированный и лишь затем раскрашенный цветными карандашами мир, где были хорошо проработаны тени и объем, а движения губ — даже у зверушек — отлично подогнаны под реплики. Случалось, такой фильм на самом первом этапе работы пользовался услугами живой реальности — актера или собаку впрямую запечатлевали на пленку, а уж потом, отталкиваясь от подобной первоосновы, приемами живописи продолжали поверхностный фотографизм. Начальные кадры мультипликационного «Аленького цветочка», снятого в 50-е годы, как бы специально задуманы для того, чтобы показать средствами чистого воображения, что такое фотографический кинематограф.

Большой купеческий корабль входит в гавань, другие суда
уступают ему дорогу, матросы отрываются от своих дел, чтобы
приветствовать новоприбывших, капитаны и кормчие сдержан
но раскланиваются. На берегу, вдоль которого идет судно, кипит
своя жизнь: что-то носят, строгают, строят, снаряжают...

Все вполне реально, ничуть не «остранено» причудливым рисунком или слишком яркими красками.

Все абсолютно жизнеподобно.

Мультипликация, восставшая на свою рукотворную природу, пытающаяся выглядеть «живой жизнью», как бы зафиксированном механическим глазом объектива, — странная затея и главное чрезвычайно дорогостоящая.


129


Представим, однако, мульт-студию будущего, где труд множества рисовальщиков возьмет на себя одна огромная счетно-решающая машина, которая сможет (когда-нибудь, не завтра и не в ближайшие десять лет) печь по первому вашему желанию нужные кадры, в нужном ракурсе, с нужной системой освещения, в нужном стиле живописного решения. Пусть она сможет облекать специально подобранные мужские и женские персонажи в соответствующие костюмы и головные уборы, помешать их в заказанные пейзажи и интерьеры.

И пусть, по специальной программе, машина придаст всему происходящему облик непреднамеренности, как бы даже документальности...

Это ли не настоящий кинематограф? Кинематограф, избавившийся наконец от проклятия фотографической фиксации, сбросивший диктат реальности, которая вроде бы сдерживает свободный полет мысли кинодраматурга? Нет и нет.

Кинематограф такой, скрыто-мультипликационный, скрыто-рукотворной природы, будет не кинематографом, а протезом его. Настоящий кинофильм, если он явление киноискусства, всегда своеобразная схватка художника с реальностью: художник не подгоняет объект съемки под схему, под трафарет, а познает реальность или, как принято говорить, творчески ее осваивает. Это прекрасно выразил Дзига Вертов, один из создателей современного документально-художественного фильма.

Кадры, запечатлевшие физическую реальность, не были для него «посредником» в изложении его идеи. Он не воплощал в них то, что было сочинено заранее. Его художническая энергия заряжалась от аккумулятора реальности, от кусков пленки, на которых вставала перед глазами пестрая, многокрасочная, противоречивая, завораживающая, влекущая, таинственная, восхищающая и еще не познанная действительность.

И действительность, пойманная киноглазом вполне хроникально, документально, не мешала ему создавать собственные свои художественные конструкции, выразить свои авторские чаяния, надежды и опасения, духовный потенциал личности.

Не мешала, а помогала, да мало сказать: помогала — была для него единственным способом, единственной возможностью добиться значимого художественного результата.


130

Следовательно, не поддерживает Дзига Вертов, великий документалист, "идею машинно-грезового кинематографа, а, напротив, восстает против нее со всей своей страстностью.

Фильм для него не одевается в одежку жизнеподобия. Сама реальность, отпечатавшаяся на фотографически-копиистских кадрах, становится материалом для создания произведения искусства.

Какой более или менее подробный сценарий возможен у документалиста, если он еще не окунулся в избранный пласт жизни, не прицелился камерой к явлению действительности, не принес - со своей охоты ни одного трофея — удачно, выразительно, нешаблонно зафиксированной приметы настоящей, а не сочиненной, выдуманной жизни?..

Конечно, режиссер-документалист должен выходить на съемку как можно более подготовленным. Чем глубже он знает людей, которых хочет снять, шахтеров, плотников или учителей, тем экономнее и успешнее будут последующие съемки. Полезно исчеркать не один блокнот предварительными набросками и соображениями. Но они не в силах заменить того, что продиктует

Драма, составленная из протоколов?


Когда говорят, что кинематограф — искусство синтетическое, обычно забывают, что он — не первое и не единственное из таких искусств.

Да, в кино мы встречаемся с синтезом многих искусств: живописи, фотографии, драматического театра, музыки... В съемочную группу всегда включаются наряду со сценаристом, режиссером и оператором художник, композитор, декоратор, гример, бутафор, мастер по свету...

Но точно так же велик список специалистов, занятых в рядовом оперном спектакле. И количество искусств, участвующих в подобном синтетическом зрелище, опере, ничуть не меньше.

Правда, еще можно спорить, сколько искусств входит в то или другое синтетическое искусство. Но само объединение их по законам художественного зрелища не поддается дозировке. Нельзя сказать: кино синтетичнее оперы или наоборот...

Так что есть некоторое преувеличение в мысли, что именно кинематограф стал решающим шагом человечества к искомому синтетическому и сверхсинтетическому зрелищу. Если уж говорить об одном из вековечных устремлений человеческого воображения, которое воплотилось в кинематографе, это будет мечта о фиксации, о возможности схватить, сохранить и, когда надо, воспроизвести заново некую реальность, взятую в протяженности во времени.

Оговоримся, что речь пока идет не об искусстве кино. Более насущными были на первых порах Повседневные практические

131




заботы. Помните «Зоркий» или «ФЭД», подаренный нами далекому первопредку, охотнику или пастуху каменного века? Действительно, фотоаппарат был ему не нужен ни как орудие художественного творчества, ни как средство передачи деловой информации. Его потребности по документированию и копированию окружающей реальности были невелики.

Пещерные рисунки более поздней поры среди прочих задач, наверное, обладали и этой: закрепить, сохранить черты животных, особенно лакомых или почитавшихся в качестве покровителей знаменитых охотников.

Многие танцы, как показали исследования археологов, мифологов, фольклористов, тоже возникли из подражания повадкам и привычкам зверей. У костра по большим празднествам разыгрывались сцены охоты. Подражали походке барса, передразнивали медведя или мамонта, напяливали на себя маски тигра или крокодила. С течением времени все меньше оставалось в таких сценах того, что сегодня сподручнее назвать «инструктажем» или «пропагандой полезных знаний», а все больше было собственно. танца, очищающегося от прямой прикладной полезности.

Танец, рисунок, слово — все это использовалось и для целей искусства, и для задач запечатления бывшего, сохранения, фиксации, консервации происходящего.

Рассуждая о самых древних формах искусства, некоторые эстетики находят на стадии самого раннего фольклора два противоположных начала: описание и намек.

В фольклорных песнях главным оказывается ритм. Припев как будто приглашает к совместным жестам и восклицаниям. Слова; составляющие припев, иногда бывают непонятны. В некоторых случаях удается восстановить смысл — припев лишился его в череде поколений, от слушателя к слушателю, от

132 .


отца к сыну. Но, значит, песня-пляска, не так уж и нуждалась в смысловой стороне словесного высказывания. Гораздо важнее были ритм, размер, музыка звучания, пригодность к сочетаниям и вариантам соответственно настроению слушателей, их чаяниям, их отзывчивости на пение ведущего. Благодаря этому звучание слова воздействует с удесятеренной мощью. Иначе говоря, содержание существует только лишь как намек на самое себя.

Противоположное начало, стремление к описанию, находит выражение в широко известных импровизациях «по поводу», например в медлительных и бесконечных песнях кочевых народов, сохранивших кое-где эту традицию и поныне. Едет такой певец на верблюде или ослике и неторопливо поёт о том, что, попадает под его взгляд:

«Верблюд шагает. Очень хорошо.

Солнышко светит. Травка растет.

Ветерок подул. Очень хорошо.

Как хорошо жить на свете!..»

Еще в середине прошлого века у народов, обитавших на севере нашей страны, было не в диковинку в песнях, длившихся час или два, пересказывать содержание сегодняшнего, или вчерашнего дня, или какого-то события случившегося неделю, месяц назад. Впрочем, событие как раз было необязательно. Своеобразная описательная сага создавалась из примет самого рядового дня, совершенно ничем не отличающегося от других.

«—...Пришел за мной чиновник, запряг я собак, пошли к другому чиновнику, повез я их в соседнее стойбище, там они пили чай из самовара, а я лег, поспал в уголке, а потом меня разбудили и мы поехали дальше...»

Так или примерно так пел повествователь, но слушатели не спускали с него глаз. Их очень волновало то, что он рассказывал. 133



По сути дела, перед ними в песенно-повествовательном виде проходил заменитель сегодняшнего репортажа. Хроника вчерашнего дня. Слушателя певца, с их ненатренированной способностью выходить мыслью за пределы своего стойбища, испытывали большое удовлетворение от того, что приобщились к событиям чужой жизни, уловили отношения рассказчика к тому, что с ним произошло.

Это были зачатки художественного переживания, но вызванные к жизни смысловой стороной рассказа или, вернее, его описательностью.

Иначе говоря: перед нами случай, пересказанный в соответствии с ходом событий.

В басне, в анекдоте, в бытовой сказке, в прибаутке к описанию присоединился вывод. Повествование перестало быть хроникально-расплывчатым. Оно стало ритмически отшлифованным движением наблюдений,
организованных по законам мысли-вывода. Факт вдруг приобрел
характер некоего правила, закона. Метафора, поэтическое обобщение выступили в виде некоего индивидуального происшествия.
Басня была бы невозможна без переноса значения, без расширения первоначального, смысла слова. Слова, в том числе и
слова сугубо описательные, приобретали некоторую свободу, не
однозначность, а это уже есть характерные черты художественной
мысли.

Через танец и слово, через рисунок, а затем чертеж, сначала в рукописных, а затем и в типографских книгах, шло постепенное накопление культуры описания, видов, способов, форм его подачи, воплощения, Фотография была поистине переворотом в этой области.

Бели до сих пор можно было лишь условно говорить об
«адекватном» или «неадекватном», о сходном и несходном изображении данного предмета в данном рисунке, танце, в данной
скульптуре, горельефе или в словесном периоде, то теперь — по
самой технике изображения — перед нами была копия, гарантированная устройством фотоаппарата.

Изобретение фотографии падает на первую треть прошлого века. Напомним, что этот век закончился изобретениями фонографа и «синемаскопа». Из прочих завоеваний цивилизации упомянем эволюционную теорию видов, открытие клетки, периодической таблицы элементов и радиоактивного распада. В области социальных наук стала важнейшим событием публикация «Капитала» Карла Маркса.

В XIX веке Земля впервые показалась человеку сравнительно небольшой. Телеграф, а позже телефон и радио связали географические пункты, довольно далеко удаленные друг от друга. Выяснилось с очевидностью, что события в Африке, в Америке или в Турции отражаются на жизни петербуржца или парижанина. В журналистике бурно процветали новые жанры. С колонками


134

голой информации «отовсюду» или «нам сообщают» конкурировали расширенные подвалы, И там помещались «путевые заметки», «письма издалека», «очерки». Острейшее общее любопытство вызывали подробности какого-либо военного похода, обычаи экзотических народов. Но в той же степени были интересны неизведанные места неподалеку от квартиры читателя: блошиный рынок в соседнем квартале/ночлежный дом, притон преступников... Возникли и быстро распространились «физиологические очерки». Пришла мода на «типы». Их так и описывали: «петербургские типы», «нравы Замоскворечья».

Человечество, как никогда ранее, желало оглядеться и составить себе точное, пристальное представление о том мире, в котором оно живет.

Фотография была вызвана к жизни не только подоспевшими техническими возможностями.

Ее породила назревшая и сформировавшаяся потребность человека увидеть мир вокруг во всей полноте и пестроте прозаических подробностей, без посредства образной ткани рукотворных искусств, живописи, литературы, театра.

Косвенные предки


«Особенно сложно в нашем деле, ибо нет прямых .предков кино, а предки все косвенные».

Так писал великий кинорежиссер и величайший кинотеоретик .Сергей Михайлович Эйзенштейн1.

Такое было всегда: молодые, недавно возникшие искусства во, все времена человеческой истории учились у зрелых, более опытных искусств. Сравнение с ними становилось средством самопознания и самоопределения. Во вчерашнем открывалось то, что


1 Эйзенштейн С. Избр. произв. в 6-ти т. М., 1964, т. 2, с. 307.


135










может быть использовано сегодня, в сегодняшнем — то, что связано с традицией.

Статьи, наброски, дневники С. М. Эйзенштейна, одного из создателей кинематографа в том виде, в каком он сегодня существует, переполнены сопоставлениями с литературой и живописью.

«За характерами мы будем обращаться к Бальзаку, а за пластикой кинематографического письма — в первую очередь к Золя», - .пишет он.

Призвав, таким образом, кинорежиссеров учиться у великих писателей прошлого, он, однако, не держится с ученической почтительностью. Он требователен, он пересматривает творчество того или другого художника со своей собственной позиции, с позиции кинематографиста. Так вдруг персонажи Бальзака, благодаря особому подходу к ним, напоминают создателю «Броненосца «Потемкин» портреты Веласкеса — они выглядят «трехмерными, во весь рост, на пьедесталах, при башмаках и шпаге, вылепленными до последнего локона или уса, митенки или перчатки». Героев Золя, напротив, режиссер-теоретик видит в манере Дега или Мане, особенно в таких полотнах, как «Бар в Фоли-Бержер» или «Служанка с кружкой пива». Суть в том, что образ человека у этих живописцев всегда как бы незавершен, недорисован, недосказан. «И досказывают его и стойка бара, и отражение в зеркале за спиной, и голова посетителя. Образ действующего лица выписан всем комплексом элементов обихода, неразрывных с персонажем»1.

В литературном тексте отыскиваются основы для живописных решений.

Но связь этих двух сфер — в данном случае открытие кинематографиста, сумевшего по-новому взглянуть на историю искусств.


1

Эйзенштейн С. Избр. произв. в 6-ти т. М., 1964, т. 2, с.310.


136


Эйзенштейн часто не знал оговорок в увлечении какой-либо мыслью. Вот и в данном случае он уверял словно бы всерьез: «Положительно нужен «путеводитель кинематографиста» по классикам литератур. Впрочем, и по живописи. И по театру. И по музыке. И по драматургии».

Попытка учиться тут же переходит в задорное желание расставить классиков по степени их пригодности для кино: «Как интересно, Например, в деталях размежевать, чему учиться у Репина в отличие от Серова. Чему учиться у Баха в отличие от Вагнера. У Бена Джонсона в отличие от Шекспира»1.

Получается, что великие художники прошлого держат экзамен на «кинематографичность».

Чему надо учиться у Пушкина в отличие, например, от Некрасова или Ахматовой?

Как только Эйзенштейн начинал конкретный анализ поэтического отрывка, выяснялось, что всему, буквально всему надо
было учиться кинематографисту, даже если он и не мечтал стать
достойным интерпретатором-режиссером поэтических строк.
Мышлению надо было учиться, прослеживая в поэзии общие для
всякого искусства принципы монтажного сопоставления. Страница за страницей Эйзенштейн отыскивает изобразительные
Соответствия ритмико-словесным конструкциям поэмы «Полтава».
Взволнованно и горячо он рассуждает о месте каждого элемента
в монтажной фразе. Как лучше, например, снять и смонтировать
два кадра, чтобы читалось:

..прах роют и...

...в крови шипят...

Или, может быть, так:

...и в крови шипят...

...прах роют...

,/

Эйзенштейн С. Избр. произв. в 6-ти т. М., 1964, т. 2, с.311.


137

  1   2   3   4

Похожие:

Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166 iconДемин В. П. Как делаются фильмы//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Михалкович В. М. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 4-78

Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166 iconПрограммы дополнительного образования детей. М.: Просвещение, 2005. С. 152-166
Баженова Л. М. Азбука кино. Учебная программа для детей 7-10 лет // Программы дополнительного образования детей. М.: Просвещение,...
Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166 iconУчебное пособие для студентов, абитуриентов, преподавателей-филологов и учащихся старших классов школ гуманитарного профиля Москва
Учебное пособие для студентов, абитуриентов, преподавателей—филологов и учащихся старших классов школ гуманитарного профиля
Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166 iconУчебное пособие для учащихся 10 (11) классов
Учебное пособие предназначено для учащихся 10 (11) классов общеобразовательных школ. Содержание пособия разработано с учетом последних...
Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166 iconДемин В. Н. Гиперборея. Исторические корни русского народа
...
Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166 iconВалерий Демин Тайны Русского народа: в поисках истоков Руси Содержание
Сейдозера, в одном из самых труднодоступных уголков Кольского полуострова, пробирался отряд обессиленных людей. Скоро вечер
Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166 iconВ школе учащихся-323 Учителей – 30 Наполняемость классов – от 16 до 26 учащихся. Классов комплектов 17

Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166 iconУказатель Биология Абрахина Н. О. Заповедники России: учебное пособие для учащихся 5 -9 классов /Н. О. Абрахина, С. М. Соколовская
Заповедники России: учебное пособие для учащихся 5 -9 классов /Н. О. Абрахина, С. М. Соколовская; Под ред. З. И. Тюмасевой. Челябинск:...
Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166 iconПрограмма для студентов средних специальных и высших учебных заведений, учащихся 10-11 классов общеобразовательной школы
Программа предназначена для вос­питанников современных кадетских корпусов и курсантов военных институтов, может быть использована...
Демин В. П. Кино в системе искусств//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Соболев Р. П. Встречи с X музой. Беседы о киноискусстве. Для учащихся старших классов. Кн. М.: Просвещение, 1981. С. 108-166 iconДемин В. Н. – Загадки русского Севера
Земли под названием Золотого века. Автор опирается на обширный и во многом уникальный материал исторического, фольклорного, этнографического,...
Разместите кнопку на своём сайте:
поделись


База данных защищена авторским правом ©docs.podelise.ru 2012
обратиться к администрации
ЖивоДокументы
Главная страница