Чет-нечет

НазваниеЧет-нечет
страница3/23
Дата конвертации22.05.2013
Размер3,77 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
Глава четвертая

Воевода и стольник князь Василий Осипович

Щербатый, а также другие лица


За стеной острога послышалась властная брань, от которой смолкало все мелкое, незначащее, с последним раскатистым ударом затих вдруг и колокол.

– Кнута дожидаетесь? – вопрошал безгласных собеседников – страдников и сукиных детей – обладатель свирепого голоса. – Пищалей жалеете? Коней жалеете? Пороху жалеете? Разорвет, так не ваше! Государевы пищали – не ваши! Дождетесь у меня кнута!

Обещание кнута, надо думать, могло относиться к кому угодно. Во всяком случае, оба стрельца на мосту, знаменосец и барабанщик, заслышав «коней жалеете?», принялась лягать и нахлестывать лошадок, понуждая их к одобренной начальственным голосом игривости. Стрельцы торопились развернуться к городу. И, едва это удалось, неведомо как переменившийся в лучшую сторону барабанщик –обнаружилась в нем молодцеватая стать – с самыми решительными намерениями занес палочки... Но ударить, однако же, не посмел. Развернувший снова знамя стрелец двинулся было к городу, к начальству и тут же, переглянувшись с товарищем, потянул узду, понуждая коня пятиться.

– Не догонят, – гремело за раскрытым створом ворот, – ты у меня первый кнута узнаешь!

– На Вязовский перелаз повернут, – сказал кто-то.

– Сейчас бы, князь Василий Осипович, в Терновском лесу бы по старой сакме сотни бы три поставить бы сейчас, – в качестве острожного предположения добавил некто третий, с душевным трепетом гадавший вызовет ли такой чисто умозрительный замысел одобрение начальственного голоса или новую вспышку гнева.

Ответа не последовало. Из ворот, оторвавшись от сопровождающих, выехал на статной вороном жеребце богато одетый человек, заметно поседелый и грузный. Отмеченное крупным, хотя и несколько рыхлым, провисающим носом лицо его сложилось привычной гневной гримасой. Гримасы этой как будто хватало ему на все возможные жизненные обстоятельства: казалось, и дикие брови эти, что торчали нечесаными кустами, и суровые глаза, и плотно сложенный под усами рот умели выражать необходимое разнообразие человеческих чувств, не изменяя своему гневному существу.

Выходит, это и был ряжеский воевода стольник князь Василий Осипович Щербатый.

Расстегнутый кафтан, отороченный по краям узкой полосой меха, покрывал бока лошади. Раздвигавшие плечи, широкие рукава, туго собранные в складки и подвязанные в запястьях, высокий до затылка стоячий воротник – козырь, создавали впечатление размаха и основательности, а яркие цвета, блеск серебра и золота дополняли ощущение силы величием. Зеленый шелк с желтым ветвящимся рисунком, лазоревое и кармазинное сукно, соболя на шапке, серебряная упряжь, сабля с оправленной золотом рукоятью, золотые перстни на толстых пальцах – жиковины и напалки, – воевода нес на себе огромное состояние, подсчитать которое мог бы только опытный, знающий цену вещам человек.

За воеводой следовала городская верхушка – служилые люди по отечеству: городовые дворяне, дети боярские, стрелецкие и казацкие головы. Сукна яркие, меха добротные, крупные, как орехи, серебряные пуговицы и жемчужные ожерелья-воротники не редкость.

На середине моста князь Василий остановился и, подобрав в ладонь свисавшую на запястье плеть, показал на издыхающую во рву корову:

– Любуйтесь, сукины дети, страдники!

Городская верхушка: дворяне, дети боярские, стрелецкие и казацкие головы, принуждены были придержать коней, чтобы со значительным и сокрушенным видом уставиться в ров, куда указано. С другой стороны поспешно глянули вниз барабанщик со знаменосцем.

Буренка уже не мычала – судорожно вздымались бока, огромные темные глаза полнились слезами.

Пробурчав нечто назидательное, воевода тронул коня.

Сейчас же, едва отъехали господа, скользнул по откосу, цепляясь за чернобыль, посадский в посконной однорядке и красном колпаке; торопливо скатившись к буренке, он вынул нож.

В одной руке пистолет, в другой горшок (не было ни времени, ни случая доставать да чистить измазанную дегтем столпницу) – Федька пристроилась в конец растянувшейся череды, что следовала за воеводой. Нарядно одетая, но растерзанная, простоволосая – шапка осталась подле подводы, Федька вызывала любопытство – на нее оглядывались. Она стала пробираться между лошадьми ближе к князю Василию. Сопровождавший это движение легкий ропот гнал ее дальше и дальше, пока она не вырвалась из окружения.

Князь Василий обернулся и увидел Федьку.

– Ямщика убили, – заторопилась она, тыкая пистолетом как пальцем. И поскольку воевода молчал, ожидая как будто бы продолжения, добавила: – Я вчера от обоза отстал. Подьячий Посольского приказа Федор Иванов сын Малыгин. По государеву указу направлен в Ряжеск.

Больше на первый случай вроде бы и сказать было нечего, но князь Василий озадаченной своей повадке не изменил и тут. Остальные напряженно и как-то нехорошо молчали.

Тогда Федька сообразила, что горшок. Дурацкий горшок в руках. Шапка потеряна. И лицо, наверное, страшно глянуть – в разводах потной пыли и грязи.

– Государь мой милостивый князь Василий Осипович, – легко краснея, начала выговаривать Федька те вежливые слова, с которых и следовало на спокойную голову начинать. – Искатель твоего жалования и работник твой вечный, приказный подьячишко Федька Малыгин челом бью: смилуйся, пожалуй!

Она вознамерилась уж кланяться, когда только и опомнилась: тяжелая железная машина со всеми ее смертоносными приспособлениями: колесиками, пружинами, курками – пистолет по-прежнему упирался воеводе в живот! Отчего и тишина стояла... выжидательная. Федька торопливо сунула оружие стволом под мышку – и воевода ожил.

– Хрен ты собачий, а не подьячий! – объявил он с радостной злобой.

И потом добавил еще несколько слов, от которых Федька застыла, краснея уже не только щеками, шеей, ушами, но и самым нутром, кажется, – что-то внутри горело.

Вокруг расслабленно смеялись и громко, с удовольствием говорили. Нельзя же, в конце концов, раздавать направо и налево сукиных детей, страдников и не получить когда-нибудь сдачи! Мало кому могло придти в голову, что шельма подьячий оскорблен матерной бранью – простым сотрясением воздуха, тогда как замешательство воеводы ни от кого не укрылось – пистолет штука увесистая и вполне осязаемая.

Наверное, Федька собралась бы наконец с духом, что-нибудь и от себя пояснить, но в разговор вступил еще один человек, среди общего веселья сохранявший строгое выражение лица. По важной осанке, богатому платью, по тому как держался он с князем Василием – без подобострастия, можно было предположить, что это второй воевода или, по крайней мере, дьяк. Он подъехал к князю поближе и, доверительно наклонившись, зашептал. Так тихо, что и товарищи его перестали один за другим галдеть.

– Печатник? – громко и оттого вроде бы недовольно переспросил князь Василий.

– Федор Федорович, – настаивал собеседник, и Федька, хоть и не могла ничего более разобрать, поняла, о чем речь.

Время от времени оба на нее посматривали. Потом князь Василий шумно втянул воздух, двинув ноздрями, провел задумчиво по губам и хлестнул лошадь, не занимаясь больше подьячим.

– Ступай к съезжей и жди, – сказал Федьке заступник.

Впалые щеки, покрытые разреженной, как осенний лес, бородой, устало опущенные веки и заострившийся нос, казавшийся на исхудалом лице крупнее, чем был, – в облике чиновного человека проступало что-то болезненное. Ощущение это усиливалось еще лишенной всякого молодечества посадкой – на лошади, как на лавке. Было в этом человеке сочетание равнодушия и достоинства, которое свойственно привыкшим к власти и потому спокойным людям. Несмотря на жаркий день, имел он поверх кафтана гвоздичный охабень – надетый в накидку просторный плащ с рукавами; на брови надвинута черная шапка.

Да, это был дьяк, Иван Борисович Патрикеев. Что не трудно было выяснить, когда дьяк отъехал, – из города все шли и шли, бежали посадские. В виду воеводы и начальства все держались с оглядкой, но возбуждение чувствовалось – на вопросы отвечали пространно, спрашивали жадно.

Да только Федька не расположена была разговаривать. Она пыталась пробиться к опрокинутой телеге – застряла перед плотным заслоном из лошадиных задов и человеческих спин. Доносился развязно взлетающий голос Афоньки. Мухосран говорил слишком много, слишком громко и слишком поспешно, не зная как всегда меры. Боярин его, князь Василий, молчал. Федька не решилась дожидаться, что скажет, – хорошего ничего не предвиделось.

Успела она отстоять нечаянно обнаруженную затоптанную свою, в пыли шапку, выбила о граненный ствол пистолета и пошла в город.


Глава пятая

Вешняк


Дети не отставали от Федьки, засматривали в глаза – самые маленькие, те что бегали без портков в коротких рубашонках, одинаково стриженные мальчики и девочки, и постарше – в рубашках подпоясанных и таких же, как рубашки, белых полотняных портках. Иные из этих деток ростом и Федьке не уступали, а все ходили босиком.

Неясное душевное движение побудило Федьку присмотреться к мальчишке лет десяти, что стоял на особицу и глядел отстранено, словно бы знал и видел нечто такое, что требовало от него постоянной внутренней сосредоточенности. Худенький подросток, одет он, однако, был как большой, в сапожках, хотя и плохеньких, в смуром кафтанце, просторном, с чужого плеча, и в шапчонке.

– Тебя как зовут?

– Вешняком кличут. – Мальчик в ответ не улыбнулся.

– Бери горшок, проводишь меня до съезжей.

– А что тут провожать, – строптиво возразил он. – Все прямо да прямо.

Дети теребили ее, готовые услужить, но Федька ждала, когда мальчик со славным именем Вешняк согласится.

Он хмурил брови. И кивнул не прежде, чем глянул неспешно по сторонам, поднес ко рту сдвинутые пальцы с не стриженными ногтями – обкусать... Подумал и кивнул.

Дорога за воротами продолжалась улицей, которая не выглядела столь прямой, как утверждал это из лучших, возможно, побуждений Вешняк. Заборы, частоколы и глухие стены клетей по обеим сторонам не выдерживали строй, образуя временами заросшие сорняками пустыри. И даже бревенчатая мостовая обнаруживала тот же непредсказуемый нрав: прерывалась без явной причины, чтобы возобновиться через три шага и уже не там, где надо было ожидать. Жилые избы, клети, амбары, конюшни укрывались в глубине дворов, иногда очень узких, так что затейливо рубленные, под высокой крышей ворота почти смыкались, оставляя немного места на забор. То и дело открывались щели тесных переулков и тупиков. Мусор, который выбрасывали за ограду, громоздился кучами: зола, кости, куски истлевших шкур с остатками мездры и шерсти, рыбья чешуя, позеленевшие осколки горшков, пух, перо и просто какая-то вонючая гадость. Исчертившие землю тропинки и мостовые поливали жидким навозом коровы и быки, овцы оставляли повсюду мелкую черную картечь, кони – упряжные и верховые – сыпали желто-зеленые остро пахнущие яблоки. Так что в любом случае пройти до съезжей избы все прямо и прямо, не выбирая, куда ступить, было бы затруднительно.

Татарский набег поднял посад на ноги: люди перекликались через заборы, собирались у ворот – никто ничего не знал, но все друг друга спрашивали и сами находили, что сказать. Окликали и Федьку с мальчиком, однако общие их ответы никого не удовлетворяли, а сообщить «где этого чертового Антипку до сих пор носит?» или «не отбилась ли Авторка, вы бы ее приметили: левый рог крив и тут на боку подпалина?» – ответить на эти и другие вопросы они даже и не пытались, не желая злоупотреблять доверием встревоженных женщин.

Улица сузилась, мостовая, вильнув между церковью и огороженным кладбищем, где застылой, мертвой толпой стояли рослые кресты, выкатилась на неправильных очертаний площадь, изъезженную во все стороны. По середине этого заросшего большей частью бурьяном пространства камнем преткновения возникла печь. Вился дымок, возле закопченного устья, подвязав на спине откидные рукава, орудовала ухватом женщина. Молодая товарка ее поглядывала в чужие горшки, а свои пристроила на лавке – в ожидании очереди. Поодаль тосковал очумелый от запахов пес.

– Здорово, молодец! – зыркнув глазами, окликнула Федьку молодка у печи.

Это была низенькая круглолицая женщина лет двадцати в легком полукафтане, подпоясанном так низко, что туго затянутый кушак должен был бы, судя по всему, путать ей ноги. Впрочем, бесстыдно уставившись на прохожего хлопца, женщина не сделала еще ни шагу. Короткий кафтан обнажал крепкие, толстые икры – молодка стояла у печи босиком, зато в теплой лисьей шапке, из-под которой свисали на спину косы.

– А то гляди... – непонятно продолжала она, когда Федька ответила. И уже принужденно, не столь бойко как начала, добавила: – Подкормить бы тебя не худо было. Ишь ты какой... беленький... – Голос дрогнул.

– Нас двое, – только и нашлась Федька. Смутившись, беспричинно краснея, отозвалась она таким тихим прелестным голосом, который должен был бы выдать ее с головой, когда бы хватило у кого-нибудь дерзости заподозрить правду. – Двое нас, я с товарищем.

Молодка проводила их долгим взглядом, сожалея, наверное, не о Федьке, а чем-то таком, что нельзя было забыть так же просто, как забудется случайно приглянувшийся малый. Женщина постарше ожесточенно громыхала ухватом.

Вешняк не ухмыльнулся и никак вообще не показывал, что признает себя участником мимолетной уличной драмы. Напротив, нарочито бесстрастно, отметая всякий намек на возможность каких-то особенных отношений с Федькой, он обратился к безразличным предметам и сообщил, между прочим, что воевода поставил печи в немногих видных местах, чтобы дома топить не смели, – по пожарному времени.

Оглядывая теперь крыши, Федька примечала высоко воздвигнутые там и здесь бочки. Неизвестно, правда, полные или пустые. Бочки свидетельствовали более о воеводской ревности к делам, чем о действительной надежде остановить большой огонь. Солома, тес и дрань, бревна, брусья, помосты, навесы, висячие галереи – гульбища, легкие решетчатые чердаки, крылечки на затейливо рубленых столбах, долгие, из положенных между столбами плах заборы – все побелело под жарким изо дня в день солнцем, и понадобились бы не бочки – реки, потоки воды, чтобы смочить сухое горячее дерево.

– Ты думаешь, она нехорошая женщина? – сказала вдруг Федька, вернувшись к тому, что действительно их сейчас занимало.

– Блядь, – бесстрастно отозвался Вешняк.

Помолчав, Федька возразила с нежданной горячностью:

– Приезжают служилые люди из дальних мест, из Сибири. В приказ приезжают. Не важно куда, – бессвязно заговорила она. – Он уехал, а жену сильному человеку оставил. Заложил.

– Как? – не понял мальчик.

– В заклад отдал, чтобы добрая вещь зря не пылилась, пока он будет на Москве в приказах правду искать. А сильный человек, которому он жену заложил, положит ее к себе в постель. Или другое употребление найдет. Вернется муж: проелся, истратился, заклад вернуть нечем. Значит, там жена и оставайся – в рабстве. Муж заложит жену. Брат – сестру. – Остро нахлынувшее чувство заставило Федьку остановиться, чтобы не выдать слишком сильного, подавляющего волнения. – А теперь скажи: в бога он верит?

Вешняк глянул, как глядит знакомый с трудными мыслями человек. И отвечать не стал, словно что-то еще для себя не решив, но покачал бессознательно головой: нет.

– То-то и оно, – спокойнее, словно опомнившись, заключила Федька. И замолчала надолго.

За изгибами улицы открылся окруженными пустырями город. Дорога миновала два ряда рогаток и поднялась на мост, за рвом на валу высилась рубленная клетями, укрытая тесовой кровлей стена. Проезжая башня представляла собой шестиугольный сруб. Высоко вверху сруб расширялся повалом, на который опиралась растопыренная понизу крутая крыша; срезанная посередине, крыша эта прорастала еще одной башенкой, четырехугольной, и заканчивалась небольшим повалом, а на него, в свою очередь, на головокружительной уже высоте – приходилось задирать голову – опиралась растопыренная понизу крыша этой маленькой башни. И уже на вершине ее высился штырь с луковкой. А из луковицы пробивался шест, конец которого терялся в блеклой небесной пустоте.

Внизу, у подножия рукотворной кручи, плевал в ров караульный воротник. Когда увешанный снаряжением стрелец наклонялся, удерживаясь за перила моста, боевое хозяйство его моталось, как коровьи сиськи: зарядцы в точенных деревянных сосудиках, сумка с пулями, натруска с затравочным порохом, моток фитиля и еще отдельно роговая пороховница. Харкнув, стрелец следил за падением плевка, пока не шлепался тот вполне беззвучно о трухлявое липовое пластье, что устилало крутой откос.

– Покажь пистолет, – завистливо сказал воротник, когда Федька с ним поравнялась. Пистолет она по-прежнему несла в руке – за ствол.

– Свой надо иметь, – нравоучительно отвечала Федька.

В городе стало еще многолюднее, чем на посаде, улицы уже, дома выше – в два и три яруса высотой, с решетчатыми надстройками – чердаками. И в самой сердцевине города укрылось третье и последнее укрепление – Малый острожек: за высоченным тыном воеводский двор. Единственная башня Малого острога выходила на соборную площадь, на противоположной стороне которой расположилась приказная изба – основательное строение в несколько комнат на подклетах, с наружной лестницей в два излома, с огромной, как башня, отдельно пристроенной повалушей. Здесь же, на площади, высился, разумеется, и собор, гудел кабак, постоялый двор, недвижно висели на огромных дубовых столбах с поперечиной два колокола – пожарный и всполошный.

В виду приказных хором, не переходя площадь, Федька остановилась и вывалила из дегтярного горшка Мезенин кошелек да столпницу. Вешняк хитро глянул и улыбнулся, ожидая и других подобного рода чудес. Но Федька самым будничным образом вручила ему алтын денег и отправила в ряды за пирогами. Сама же вернулась на кабацкий двор – умыться возле колодца и вообще осмотреться. Деньги Мезенины, во всяком случае, следовало пересчитать не откладывая, чтобы вернуть их при первой возможности вдове ямщика и детям, если такие найдутся.

Полчаса спустя они встретились с Вешняком у съезжей избы. Мальчик стоял на цыпочках, пытаясь дотянуться до узкого, едва руку просунуть окошка.

– Кто там? – спросила Федька.

– Тюрьма, – возразил Вешняк так строго и коротко, что переспрашивать Федька не стала.

Тюрьма, как можно было понять, занимала весь нижний ярус, подклет приказной избы. У соседнего оконца вертелась баба в холщовой рубахе и тяжелой клетчатой поневе – не сшитой юбке. Баба хихикала и прыскала в ответ на тяжеловесные любезности, которыми угощали ее скрытые за щелью окна сидельцы, и временами в деланном смущении закрывала себе рот. Хотя вернее было бы затыкать уши.

Вешняк отдал Федьке большой пирог и копейку с деньгой сдачи.

– А себе купил? – усомнилась она.

– Давно уж умял.

Кивнул на прощание – по-взрослому, даже с каким-то обижающим сердце равнодушием, и пошел. Важный человечек в обвисшем кафтанце с разлетающимися полами.

Подле приказа на пустыре, где мел он полами бурьян, считались дети – старательно выговаривая слова, тыкала пальчиком коротко стриженная малышка:

– Катилося яблочко в огород в огород. А кто поймал яблочко? Воевода воевод. Воеводова жена трех детей родила...

Федька пристроилась на лавке под лестницей. Разломила горячий пирог, с наслаждением его понюхала и стала есть, с глубочайшим вниманием наблюдая, как дети играют в жмурки. Народ шел, скрипели возы, запряженные то лошадью, то быками, то даже быком и лошадью в одном ярме, везли сено, дрова, горшки, бочки. Баба у тюремного оконца зубоскалила, ей отвечали с грубой откровенностью истомившихся без женского тела мужиков. Потом в темной щели появилась рука со скомканным грязным бельем – баба подставила корзину.

Позевывая, Федька доела пирог, стряхнула с платья крошки и потрогала ладонью теплое бревно под щекой. Так сладко и томно тянуло к нему прислониться...


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

Разместите кнопку на своём сайте:
поделись


База данных защищена авторским правом ©docs.podelise.ru 2012
обратиться к администрации
ЖивоДокументы
Главная страница