Чет-нечет

НазваниеЧет-нечет
страница18/23
Дата конвертации22.05.2013
Размер3,77 Mb.
ТипДокументы
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23
Глава двадцать вторая

Вешняк пытается заморочить дьяка, пристава,

палача и других должностных лиц


Прошлой осенью за неделю до Покрова в Павшинской слободе выгорели полулицы с переулком. Пожарище осталось темной проплешиной среди обнаживших зады построек. Здесь торчали обугленные огарки садовых деревьев, холмами возвышались насыпи погребов, а где и погреба просели, сделались сырые заваленные головнями провалы. И торчал обгорелый колодезный журавль, возле которого не было никакого колодца – тоже завален. Уцелевшие от огня печи разбили на кирпичи, не догоревшие бревна растаскали на дрова, не тронутыми остались только горы золы. Ветры, тающий снег, холодные дожди разнесли пепел и уголья по всей округе, земля почернела. Летом густыми купами поднялись сорняки, мрачные заросли которых перемежались бесплодными, покрытыми золой пространствами, но и тут уже пробивалась уродливая колючая сволочь; сюда не забредал скот, и птицы, если нельзя было миновать заклятое место стороной, забирали высоко в небо.

Спустившись со стены, Вешняк и устремился в эту оставленную жизнью пустыню. Никто не гнался за ним, никто не слал вдогонку угрозы, и время было бы посмеяться. Чего стоила только раздутая в потешном гневе рожа подмостного жителя! Вешняк хихикал, но словно по принуждению – растерянно. Припоминая вполне уже подзабытое «больше ничего», он начинал подозревать, что происшествие на стене не обрадует Федора и вовсе его не позабавит. Неладно все-таки получилось... Впрочем, это как еще посчитать. Куцерь найден. И даже два. А большего от мальчика и требовать совестно.

– Куцерь найден! – повторил Вешняк, чтобы взбодриться. – Куцерь! – воскликнул он, складывая указательный и средний палец наподобие раздвинутого двуперстия, так что получился куцерь – два сошедшие на угол пальца. – На девятом венце! – победно взмахнул он знаменем раздвинутых пальцев, поднял их вверх, выбросил руку в сторону...

– Что-что? – удивился Репей.

Репей был не один, а с ватагой: человек пять мальчишек и две девочки.

Вешняк не испугался. Во-первых, потому что пугаться сегодня ему уже надоело, а во-вторых, потому что уловил по множеству признаков: бить не будут. По крайней мере, не сразу, и не известно еще дойдет ли до этого дело.

Круглые, как две дырочки, глазки Репея опустились, он осмотрел худые сапожонки Вешняка, обозрел замурзанный, в пятнах глины кафтанец, скользнул выше и тут же отправился взглядом вниз, будто хотел сказать: «Ну-ка, ну-ка, изобрази, что ты там на пальцах выделывал». Нижнюю губу своего кусачего ротика Репей втянул, ухмыляясь скорее недоверчиво, чем враждебно. Щека его была помечена копотью, и новый кафтан в лимонных по зеленому полю плодах испачкан золой. Другие мальчишки одеты были в одни рубахи, а перепачканы точно так же. Не убереглись и девочки, их раскрасневшиеся от жары и беготни личики хранили серые потеки.

– Вот кто колдуном будет! – сказал, указывая на Вешняка, самый маленький из мальчишек – замухрышка.

– Во что вы играете? – спросил Вешняк, чтобы отвлечь их от куцеря. И точно: Репей забыл, что его поначалу так впечатлило.

– Мы колдуна будем сжигать в срубе, – сообщил он.

Очевидно, эта не слишком заманчивая участь ожидала того ушастого замухрышку с облезлым, в пятнах лицом, который с появлением Вешняка посчитал себя освобожденным от обязанностей колдуна.

– Не-ет, никак. Мне нужно. Я тороплюсь, – Вешняк развел руками в знак полной, не зависящей от человеческой воли невозможности принять столь увлекательное предложение.

Но не убедил.

– А я пристав тогда буду, – торопливо сказал замухрышка, обращаясь к Репею.

– Мы тебя не сожжем – понарошку, – утешила Вешняка девочка. – Как будто. Тебя поймали, а воевода говорит: сожгите его на костре! – она нахмурила белесые брови и топнула босой ножкой.

Воеводой, несомненно, значился тут Репей. И не нужно было убеждать Вешняка, что этот-то отдаст приказ испепелить своего давнего неприятеля, не поперхнувшись.

– Нет, – пришлось повториться Вешняку. – Не буду. И потом: без царского указа, как вы сожжете? А кто у вас царь? Нету.

Репей приготовился ссориться и уж попыхивать начал, но, столкнувшись с обоснованными возражениями, задумчиво подергал себя за ухо.

Вешняк мог бы тут с миром и удалиться, если не Белобрысая, которой ужасно хотелось устроить все к общему согласию.

– Понарошку указ получит, – сообразила она. – Листочек пристав принесет... – Девчонка запнулась: подходящего листочка не видать было – все пепел и прах, тогда она оглянулась еще раз и споро перерешила: – Или так, на словах скажет царский указ: злого колдуна сжечь, чтобы впредь не повадно было!

Она притопнула черной от золы ножкой, поднимая легкую, перемолотую жарой пыль. Эта крошечная ножка, серебряные серьги-висюльки да удивительно тонких, если присмотреться, нежных, словно бы замирающих, очертаний личико и выдавало в ней девочку. Иначе трудно было бы что понять, глядя на коротко стриженные, раздвинутые на лбу волосы, на белую рубаху ниже колен, какую и малолетние мальчишки носили. Глаза у нее были не особенно большие и тоже, казалось, бесцветные под бесцветными бровями и ресницами, отчего все бледное личико с неяркими губками обретало законченный уже пепельный оттенок, который вызывал в воображении нечто не совсем действительное, призрачное. Нечто сотканное из воздуха и тумана, что вполне поймешь разве ночью. В некотором противоречии с этим воздушным обликом звучал ее звонкий голосок:

– А я тебя жалеть буду, – сказала она Вешняку. –Тебя схватят, в железа закуют, я плакать стану. – Она потерла чумазой рукой глаза и горестно опустила длинные светлые ресницы.

Стыдно сказать, но девчачьи фигли-мигли что-то в душе Вешняка тронули. Вообще говоря, он не стал бы возражать, если бы кто-нибудь взялся его оплакивать. И без всякого повода. Просто из дружеских чувств.

Между тем призадумался и Репей.

– Да ну... не надо нам этого, – высказался он нетерпимым голосом разбирающего тяжбу холопов хозяина. – Чтобы жалеть... нет... Куда!.. Вот разве женой тебя сделать... – Тут он снова позволил себе сомнения: жене как будто бы дозволялось и даже полагалось оплакивать в пристойных выражениях мужа, колдун он или нет. Репей хмыкнул, выставил ногу, покусывая сочные, вишневые губы. – Тогда что?.. Тебя мы тоже сожжем! – нашел он решение, выбросил вверх указательный палец и засмеялся, что все изящно сошлось. Ловко получилось – лучше не надо.

Пепельная девочка не нашла, что сказать, но Вешняк вовсе не собирался брать ее в жены, даже ради удовольствия сгореть вдвоем. Мимолетную слабость в душе он подавил, хотя и глянул на готовую взойти на костер дуреху с любопытством.

– Я все равно ухожу, мне надо, – возразил он.

– Это куда еще? – враждебно встрепенулся Репей.

– Куда надо! – запетушился Вешняк.

– А ты уже согласился и не уйдешь!

– Он уже согласился, – вякнул подленьким подголоском замухрышка.

Да и сам Вешняк чувствовал, что, вступив в обсуждение частностей, согласился на целое – так это выглядело. Если по-честному.

– Пойду! – упрямо заявил он, делая показной шаг.

Дрались они с Репеем не первый раз и всегда это кончалось одинаково: противник был на полголовы выше и втрое толще. Резвый и опытный боец, Репей подставил ножку и тотчас схватил Вешняка, чтобы повалить на гору золы. Тучи пыли всколыхнулись под ними, поднимаясь все выше, по мере того, как они тузили друг друга. То есть Вешняк дергался, задыхаясь под тушей, а Репей бил. В душном облаке мелькали красные задники сапог.

Сдался Вешняк не из малодушия, во всяком случае, держаться он еще мог бы. Но вспомнил косматую рожу с надутыми, чтобы прыснуть щеками, – затевать шумную драку здесь, под боком у подмостного жителя – ну его!

– Ладно, отстань! – выдохнул он, растерзанный и задушенный. – Отстань! Ну все, хватит, кончай!

Репей отцепился, но не слез. Кое-что и ему досталось – нос забит черным.

– Клянись, – сбитым от неровного дыхания голосом, отплевываясь, весь красный, грязный, сказал он. – Клянись, буду играть!

– Ну, ладно, буду, – прохрипел Вешняк с гадким ощущением попранного достоинства.

– Нет, не так! – торжествовал Репей. – Вправду поклянись, что будешь колдуном.

Вешняк отвечал не сразу, он тоже отплевывался.

– Клянусь, что буду колдуном ей же ей ей-ей! – хмуро сказал он наконец, избегая смотреть на Пепельную девочку.

Придраться однако было не к чему. Репей поднялся и, нагнувшись за шапкой, оглянулся на своих прихлебателей – они ухмылялись, словно он раздал каждому по ломтю хлеба с маслом.

А Вешняк... Вешняк покосился на Пепельную свою Золушку. Она не презирала его. Она жалела: бледный ротик скривился. Вешняк отвернулся с негодованием. Не вызывающий жалость, а жалкий – вот он какой был на самом деле и прекрасно, прекрасно это сознавал. Жалость Пепельной Белобрыски наполняла его стыдом, отчего унижение становилось еще горше.

Отряхивать Репея со спины вызвался замухрышка, несостоявшийся колдун. Это был худой мальчишка со скуластым облупленным лицом и растопыренными ушами. Звали его, кстати, на самом деле не Замухрышка, а Шпынь. Суетливые повадки Шпыня выражали натуру определившуюся во всей своей бесхребетной увертливости. Озабоченный тем, чтобы утвердиться во мнении товарищей, он не упускал случая испортить отношения какой-нибудь мелкой подлянкой. Крикливо заявляя свои права и требования, он заранее смирялся с неудачей, что, однако, не избавляло его от изнурительной необходимости встревать не в свое дело, поддакивать, когда честнее было бы промолчать, молчать, когда следовало возразить, и признаваться вдруг ни с того ни с сего в нечистых вещах, отчета в которых никто и не думал требовать. Такие люди рано, в юных еще летах выказав свою натуру и свойство, мало потом меняются. Трудно изменить то, что ускользает.

– А ты вот что: палач будешь! – распорядился Репей, который давно уже не чистился сам, а только поворачивался, принимая услуги доброхота.

Шпынь отдернулся, как обжегся, оставив на зеленой спине Репея не дочищенный плод (это были лимонные круги со смещенными к краю червоточинами), облупленное лицо его вспыхнуло.

– Ладно, пусть, – сказал он с обидой, не выказав, однако, даже самого короткого, на показ сопротивления. – Если никто – я палач. Пусть.

Это была все же уступка, жертва, но Репей отвернулся, не дослушав. Отчего Шпынь засчитал и запомнил еще одну обиду. Обиды копились в его душе без всякого полезного применения – не разобранной кучей.

– Гришка – дьяк, – Репей ткнул в рослого, остриженного налысо малого, который вынул из носа палец, кивнул и снова запустил палец туда, откуда достал, рассчитывая, вероятно, основательно прочистить ноздри к тому времени, когда острых нюх понадобится при исполнении приказных обязанностей.

– Ванька – пристав, – распоряжался Репей, показывая на добродушного мальчика в синей рубахе, который откровенно обрадовался назначению. – Максимка... – Мальчик независимо покручивал конец пояска. – Максимка порченный, его колдун испортил, – принял решение Репей.

– Кого это? – неожиданно густым голосом возразил темнобровый, чернявый Максимка, дернув опояску. – Аринка – порченная.

Аринка, веснушчатая девочка со слегка приоткрытым то ли от жары, то ли от удивления ротиком, безропотно заморгала. И это – простодушные веснушки и готовый проглотить что угодно ротик – определило ее судьбу. Репей оценил предложение:

– Аринка – порченная. Колдун ей хомут надел на... на пузо. И рожу перекосило. А ты, Максимка, – поп.

– Колдун пустил слово по ветру, – вставил Шпынь, егозливо ввинчиваясь между Репеем и Максимкой, – она шла, рожа покраснела, горит! Мы ей песком рожу натрем. Во будет красная!

Репей не возражал и насчет песка, однако считал преждевременным входить в обсуждение подробностей.

– Ты, Максимка, поп, – повторил он, оттеняя нажимом в голосе, что только это сейчас значит. – Будешь отчитывать.

Осталась лишь та Пепельная Девочка, которая взялась было сдуру жалеть Вешняка, – пришел ее черед узнать свою долю. Вешняк безучастно стоял в стороне, но тут поднял голову.

– А ты, Танька... – обернулся Репей (Вешняк отметил про себя: Таня. Просто так отметил, ни для чего). – Ты, Танька... – Воевода помахал рукой, словно отряхивая пальцы, но от сомнений не избавился и ни на чем не остановился.

Тут пискнула Аринка – оказалось, что в веснушчатой и курносой голове Аринки вызревали неглупые затеи:

– Танька ехала на свадьбу. Так? – Аринка запнулась, но, не встретив возражений, набралась храбрости продолжать. – А колдун поезд остановил: дуги распались, кони скачут, грызутся! Сани с невестой застряли в рытвине. Колдуна на свадьбу-то пригласить забыли! Вот как! Он поезд и остановил – словом. А поезжан заставил невесту-то целовать. Все подряд целуют. Прямо срам какой!

Репей строго глянул на подсказчицу и кивнул:

– Танька была невеста.

– Жениха нет! – подал голос Вешняк. С мрачным удовлетворением наблюдал он замешательство умников. – Никого не осталось. Кто женихом будет?

– Понарошку, – тотчас сказала Пепельная Танька (у этой один ответ!) – Жених понарошку был.

– У-ю-юй! – покачался Вешняк в зловещей насмешке. – С листиком под венец! Ага! – он повертел у виска пальцем.

Очевидная нелепость, спорить не приходилось.

– Гришка жених, – предложил Репей. Большого затруднения он тут не видел.

– Как же, Гришка – дьяк.

– Ванька! – легко перерешил Репей.

– Ванька – пристав.

– А так можно. Пусть и пристав, и жених, – вмешалась невеста.

Ей, значит, годился любой. И, похоже, не против была, чтобы поезжане, все подряд, взапуски ее целовали. Вешняк кинул на девчонку уничижительный взгляд.

– Не может, – веско сказал он.

– Почему? – спросил Репей.

– Потому. Я его зачаровал, и он же меня в тюрьму тащит. Не может.

– Тогда пусть дьяк, Гришка, жених был, – не хотел оставлять затею Репей. Он, верно, тоже не прочь был лизаться с Танькой.

– Свадьбы не будет, – отрезал Вешняк, не вступая в дальнейшие объяснения, и суровый тон его имел действие.

– Ладно, – согласился Репей. – Танька была ведьма. И мы ее сожжем.

– Не была, – сказал Вешняк.

– Это почему еще? – начал злиться Репей.

– Танька ведьмой не была! – повторил Вешняк так, как если бы уже и в самом деле стал колдун и приобрел власть над их душами. И, странное дело, они это почувствовали.

Даже Танька не решилась возражать, хотя, по всему видно, ее устраивала, на худой конец, и ведьма. Репей сдался:

– Ну, кем она тогда была? – Он оставлял выбор на усмотрение Вешняка. – Хочешь, она будет тебе жена?

Вешняк молчал.

– Ну?! – стал терять терпение Репей.

– И мы ее сожжем вместе с тобой в срубе, – радостно сообщил Шпынь.

– Танька не играет, – объявил Вешняк.

Репей удивился. Шпынь по своей подлой натуре не удивлялся ничему. Гришка достал из ноздри палец. Максимка подсунул ладони под опояску, будто сам на себе повис. Ванька лукаво наблюдал. Аринка моргала, открыв ротик.

– Я играю, – тоненьким звонким голоском сказала призрачно бледная, где-то в тумане пребывающая Танька.

– Мне все равно, – махнул Репей, – черт с ней! Обойдемся!

– Она не играет, – заключил Вешняк обсуждение. Туда, где светлые глаза переполнялись белесыми, как роса в тумане, слезами, он не смотрел.

Тем более не смотрел Репей, тот попросту Таньку забыл:

– Теперь, значит, что: Аринку ты испортил...

– Рожу-то песком ей умоем, – оживился Шпынь.

– Я пристава послал, – Репей показывал темным от сажи пальцем. – Пристав тебя привел. Палач заковал: на шею железное кольцо, на ноги колодки...

– Утром тюрьму открывают, глянь-ка: в колодках осиновый чурбан! А колдун у себя в избе, – прервал его Вешняк и опасливо зыркнул на пепельную, как ночной туман, девочку с полными слез глазами. Крупные гладкие слезы закатывались в рот, она всхлипнула и слизнула влагу с губы. – Я пристава заморочил, он повел вместо меня чурку.

(В затопленных глазах Танюшки обнаружилось слабое любопытство.)

– А! Ну! – протянул Репей. Всех, кроме Шпыня, такой поворот устраивал.

– Тогда я приставил второй раз, – продолжал Репей, – пристав приходит...

– И видит: у-у-у, тьма-тьмущая! Чащоба непролазная, кафтан изодрал о сучья. Я заморочил пристава: блазнилось ему, идет по дороге, а лез в дебри. Заблудился, не дошел. – Вешняк сидел на земле, а все начальные люди: воевода, дьяк, поп, пристав и палач – перед ним стояли.

– Я послал в третий раз...

– А я коршуном обернулся.

(Танюшка утерла слезы, размазала грязь и смутно, предрассветной улыбкой улыбнулась.)

– Хватит! – разозлился Репей. – Так мы тебя никогда не схватим.

– Пытать же надо! – вставил слово Шпынь.

– А как же вы меня схватите, если я колдун? – простодушно удивился Вешняк.

– Попа надо послать, – слезно вздохнула Танька. – Крест чтобы взял, ладан. Библию. Поп его зааминит.

– Во! – воскликнул Репей. – А поп на что? Крест небось не одолеешь! Ладан, ладан, – он схватил Максимку-попа за грудки, – ладан возьми! – И поскольку, Максимка мешкал, Репей его бросил, кинулся на колени. – Вот! – кричал он, загребая пыль. – Вот тебе ладан! Держи! – вскочил. – Крест ему, крест! – Никто не поспевал за мыслью Репея, он схватил нечто из воздуха: – Во крест! – Затурканный Максимка выставил руку и сжал пустоту. – Библия! – Репей сунул еще клок пустоты и толкнул Максимку в спину. – Что, взял?! – кричал он, подпихивая к Вешняку слегка упиравшегося попа. – Вот! На, уйди! Вот она, скушай!

– Вы еще попа собирали, а я уже все проведал, обернулся коршуном и улетел за сине море, – продолжал свое Вешняк, и от первых же слов его Репея, как передернуло. Отшвырнув Максимку, Репей расставил ноги, сжал кулаки, на шее подрагивала синяя жилка.

– Ты поклялся играть ей же ей! – прошипел он сдавленным голосом.

– Я играю. Поклялся и играю.

– Нет, ты не играешь! – едва разжимая губы, произнес Репей.

– Играю.

– Нет, ты не играешь, если не даешься! – Захваченный подавляющей злобой, Репей несколько мгновений молчал. – Колдунов всегда сжигают, понял? Их всегда сжигают! Никуда они не улетают! Их хватают и жгут! Хватают и жгут! Понял?! – Мокрые, в слюне губы прыгали.– Для того и палач, и дьяк, понял? И Аринка на суде покажет. И Таньку приведем, она видела. Она все расскажет, какой ты колдун. Понял?!

– Я играю, – тихо повторил Вешняк. Он смотрел снизу, исподлобья.

– Играешь?

– Играю.

– Пристав, палач, дьяк, – озираясь, но, кажется, никого не различая, вскричал Репей и принялся подгонять нерадивых. – Палач, дьяк! – орал он. – Хватайте колдуна! Вот он, колдун! Хватайте!

Вешняк вскочил, и тут все на нем повисли.

– Так нечестно! – закричал Вешняк, безнадежно пытаясь вывернуться. – Еще не начали, сразу хватать!

– Начали! Это уже игра! – брызгал ему в лицо слюной Репей.

– Игра?

– Игра! Тебя схватили! – Репей лихорадочно осмотрелся. – Вот! Вяжите его! К дереву! – указал на обугленный ствол, торчащий из земли колом.

Вешняка повели, он не сопротивлялся, потому что это была игра. Он не мог сопротивляться – глаза туманились от неведомой боли и обиды.

– Что, взял? – бесом забегал перед ним Репей. – Ушел? Заморочил? Обернулся? Волком скинулся? По затылку – и в воду! Вот тебе весь колдун! По затылку – дубиной! В воду! Вот тебе блазный обман и прелесть!

Они снимали подпояски, чтобы прикрутить его к дереву, завели назад руки. Протяжными, мучительно сжимавшими горло толчками вздыхал Вешняк, запрокинул лицо вверх. Они вязали. Он опустил глаза и отвернулся, и помотал сокрушенно головой, и снова обратился к небу.

Высоко в запачканном белыми разводами небе парили две птицы. Так медленно скользили они в безумном своем поднебесье, что, казалось, стоят на месте. Это были грифы. Они ждали добычи.

Больно стянули ему подпоясками руки, живот, грудь, он молчал, а они затягивали, не зная, крепко ли.

Танька плакала, дура. Она рыдала, закрывшись руками.

Вешняк посмотрел вокруг, минуя взглядом мальчишек. Перед ним простиралась пепельная, всхолмленная золой пустыня, и по этой пустыне, вздымая сапогами волны пыли, шли мужики, двое. Подмостный обитатель и подмостный его товарищ. Они шли сюда. Они шли за ним. И Вешняк, связанный, не мог оторвать от них взгляда.

Они приближались. Вешняк онемел.

Громовым голосом рыкнул круглощекий:

– Это что? Кто издевается над мальцом? Чьи такие? Кто отец?

Тут только с непомерным удивлением обнаружили перед собой подмостных обитателей воевода, дьяк, поп, пристав, палач, порченная. И зареванная Танька.

– Убью! Головы поотрываю! – прорычал круглощекий и дернул руками, показывая, как будет обрывать головы.

Репей попятился. Шпынь, предусмотрительно отступивший, первым и дал тягу. Ничего не разбирая, дети дунули в рассыпную.

– Задавлю, щенки! – свирепел мужик.

– Холеру-то всю, зубы пообломаю! – потрясал кулаком другой.

Подмостные остановились перед Вешняком, людоедски его оглядывая.

– А это еще что за вошь? – обнаружили они вдруг Таньку – изнемогая от страха, Пепельная Девочка пятилась, но не бежала.

– Брысь! – сказал второй. – Сейчас подол задеру! – И повернулся как бы в намерении перейти к делу.

Девчонка отпрянула и кинулась тикать без оглядки.

Придавивши мальчишку взглядом, мужик опустил руку к поясу – где нож.

Вешняк закрыл глаза, разум и чувства ему отказали, он обвис, и, когда мужик перерезал путано связанные между собой тесемки и ремешки, – повалился ему под ноги.


1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23

Разместите кнопку на своём сайте:
поделись


База данных защищена авторским правом ©docs.podelise.ru 2012
обратиться к администрации
ЖивоДокументы
Главная страница