Волго-вятское

НазваниеВолго-вятское
страница1/13
Дата конвертации21.05.2013
Размер1,76 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
АЛЕКСАНДР СИЗОВ

ДЕВОЧКА НА КАЧЕЛЯХ


ПОВЕСТЬ И РАССКАЗЫ


ГОРЬКИЙ

ВОЛГО-ВЯТСКОЕ

КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО 1988


Рецензент член СП СССР А. И. Цветной

Сизов А. А.

С34 Девочка на качелях: Повесть и рассказы. — Горький: Волго-Вятское кн. изд-во, 1988.— 173 с.

60 коп.

Первая книга Александра Сизова «Студеное водополье» вышла в Горьком в 1981 году. После этого были публикации в периодических изданиях, в коллективных сборниках, выходивших в Москве, в Горьком. «Девочка на качелях» — вторая самостоятельная книга горьковского прозаика. Внимательно всматривается автор в нашу жизнь, в судьбы современников. Вспоминает свое детство, думает о будущем. С чем вступаем мы в него? Что несем в своей душе? Что сохранили, что потеряли? Эти вопросы тревожат молодого писателя.

4702010200 — 085

С-----------------------23—88

МНО(ОЗ) —88

ISBN 5-7420-0031-6

84Р7

Волго-Вятское книжное издательство, 1988

КЛАД


ПОВЕСТЬ


1

Ай да свинка, ай да молодец!

Маруся еще вчера заметила, что заискала свиноматка боровка, да некогда вчера было идти за хряком. А сегодня утром та чуть с ног не сбила, едва-едва успела Маруся вылить пойло в корыто. Свиноматка пойло даже не понюхала, поставила ноги в корыто и требовательно захрюкала, затыкала пятаком в подол. Конечно, не до еды ей теперь. Маруся как глянула в угол хлева, так и всплеснула руками, турнула свинью: весь угол, паразитка, подрыла.

Маруся подошла к углу и валенком стала разравнивать, заваливать яму. Тут и попал ей под ногу этот сверток. Тяжеленький, сначала даже подумала, что это кирпич. Взяла на руки и сразу поняла, что сверток непростой. Промасленная черная бумага крест-накрест, туго-натуго перетянута дратвой.

Маруся быстренько домой и дома ножом перерезала дратву. Под черной бумагой полуистлевшая коленкоровая тряпка, которая сразу же расползлась под руками. И посыпалось, посыпалось на стол... Маруся скорей-скорей задернула занавеску, чтобы с улицы не увидели: стол-то как раз напротив окна. Сунулась в сени — ага, дверь на засове. Забыла, сама же за Тихоном закрывала. Вернулась в кухню, включила свет.

Порядочная кучка тяжелых металлических кругляшей лежала на столе. Рубли старинные, величиной с пряник, похоже серебряные. Клад! Она шевельнула кучку, и ударило в глаза желтым блеском. Золотые! Несколько штук. Маруся взяла из кучи одну. Желтоватый блеск немного приглушен, притемнен, ну-ка, а если потереть о рукав кофты? Заблестело, засияло, точно солнышко. Золото. Ну-ка, а написано что на монете размером с нашу двадцатикопеечную, только немного потолще? Ага! «Империалъ. 10 рублей золотомъ». И орел двуглавый. И год — «1897 годъ». А что на другой стороне? Бородатый портрет, царя наверное. Маруся положила на тряпочку немного соды и легонько потерла. Заблестел, запереливался царь-государь. Вот и надпись к нему по краю монеты: «Николай II императоръ и самодержецъ всеросс». Николашка, значит. Последний...

Маруся вытащила из-под монет промасленный пергамент, коленкоровые ошметки, бросила обертку в помойное ведро, а кучу развезла по столу. Побольше десятка золотых монет заблестело в куче серебряных рублевиков. Надо же!.. Значит, царская золотая монета, царский червонец! Вот он, значит, какой!.. Вдруг затряслись руки, подкосились ноги. Опустилась на стул. Только на стуле и перевела дух. Ах ты, ах ты! Сколько золота! За всю жизнь не увидеть столько. Ну-ка пересчитать еще. Опять зашевелила монеты, выбирая, точно ягоды из сора, из кучи почерневших рублевиков желтые монетки. Обнаружилось среди них и несколько монеток размером поменьше — с пятнадцатикопеечную монету. «Полуимпериалъ. 5 рублей золотомъ. 1895 годъ». Полуимпериал так полуимпериал, пять рублей так пять. Главное — золото. Вот оно в стопочках — четыре полуимпериала да девять червонцев. Разложила в стопочки по десять и серебряные рубли. Сосчитала, сложила на листочке бумаги. Арифметика была простая: 90 в рублях, да 90 в червонцах, да двадцать в получервонцах. Две сотни. Двести рублей отложил кто-то на черные дни. Не пришлось, однако, попользоваться.

Ничего, Маруся попользуется.

Двести — это в прежнем царском исчислении. Догадывается Маруся, что теперь больше потянет. Золото, видать, высокой пробы, из плохого не станут чеканить...

Сколько же вся эта куча стоит?..

Обняв щеку рукой, другою подперев локоть, застыла на стуле, задумалась. Трясучка в руках поунялась... Вот оно — и злато, и серебро. То-то Тихон из лесу вечером приедет — удивится. Пожалуй, загуляет на радостях. Нет, стоп!.. Мужу, пожалуй, не надо показывать. Он человек прямой, сразу заставит сдавать. А ведь жалко. Всего четвертую часть стоимости отвалят. А много это или мало — неизвестно. Сколько отвалят— столько и получай. И мыкнуть не моги. А жалко-то как — ведь старинное золото, кто-то за него наверняка большие бы деньги дал.

Нет, Маруся пока еще не надумала, как ей поступить. А если не надумала, тогда и мужу молчок. Тогда нечего любоваться, надо скорей прятать. Понадежнее. Как и у любой хозяйки, есть у Маруси прятки...

Она достала лоскут фланели, уложила на него монеты и завязала в узелок. Покачала узелок на ладони — тяжеленек... Прятка у нее в подполье — там, где четыре кирпичных столба держат печь. В избе двоеполок — заберись к этим столбам, под печь, и можно будет нашарить дыру, просунуть руку между полами. Заложи дыру чем-нибудь, скажем кряжиком, — и прятка готова. Мертво — ни один обыск не доберется. Тут Маруся и определила место монетам.

Сегодня суббота — пораньше приехал из лесу муж. Он скинул еще в сенях фуфайку и ватные брюки — потому что бензином сильно воняли. Ругала его Маруся за это — ведь утром приходится холодное надевать, все равно не слушал муж. Утром, встав пораньше, она приносила ватники из сеней, бросала их на печь. Ну, правда, утром бензиновый дух был слабее, да и недолго одежда все-таки лежала на печи, так что в конце концов Маруся отступилась — пускай его в сенях сбрасывает верхнее.

Пока Тихон фыркал под умывальником, она серых щец ему из печи выставила. Любит муж щи из серой капусты, особенно вчерашние, которые пропрели, истомились в русской печи, в янтарный жирок сверху оделись. Сегодня ног не чуя летала, стараясь ублажить мужа, даже трундуленила, напевала что-то себе под нос. Расщедрилась — вымахнула четвертинку из сеней, пристукнула чекушкой по столешнице.

— Ты что это? — удивился Тихон. — С каких таких пирогов?

Подбежала, чмокнула в лоб, чего никогда не делала. Нет, ни за что не догадается Тихон, какая радость к ним в дом пожаловала. Ни за что.

— Сегодня же, Тихоша, суббота.

— А-а-а... Ну так и себе налей.

— Да когда я пила!

— Ну что — баба с воза...

Тихон вдумчиво посмотрел на полную стопку. Маруся догадливо подвинула ему граненый стакан. Перелил из стопки, долил из четвертинки.

— Вот теперь дело! — медленно, с наслаждением выцедил.

— Вот так огурчики! — всплеснула руками Маруся. Тихон как бык помотал-помотал головой, понюхал хлебца, крякнул и принялся за щи.

Маруся любила смотреть, как он ест — с аппетитом, основательно. Толстые ломти ржаного хлеба кусает на полный рот — вот мужик! А ложку любит деревянную, чтобы рта не обжигала, зачерпывает ею опять же поглубже да погуще и намолачивает за обе щеки — как на гармони играет. Только хруст стоит. Так может есть только работящий человек. Ну что ж, в радость мужу еда — ей вдвое радостно. Но вот вспомнила о кладе, и радость ушла, попригасла.

— Тиш, а Тиш!.. - Ну...

— Ты со мной сегодня не ложись... Ладно?..

— А что такое?..

— Болею я... понял?..

Ничем она, конечно, не болела — слукавила перед мужем. Просто надо ей было одной полежать, за ночь в постели, когда никто не мешает, хорошенько обдумать, что с кладом делать. Нести или не нести?.. Принесет, а там обманут — сотни две либо три вручат, и с ними гуляй Маруся. Да еще, пожалуй, наездишься и за этими-то тремя сотнями, наподписываешься всяких бумаг, потреплешь нервы из-за волокиты — вот и весь калым. Другое соображение — чтобы не нести. Хочется Марусе пластмассовую коронку во рту, которая чернеть начала и стала похожей на порченый картофель, заменить на настоящую, золотую. Эх, золотые зубы — давняя Марусина мечта. Она, как только увидела старинные монеты, сразу о зубах подумала. Говорят, со своим золотом легче вставить. В зубных кабинетах даже таблички вывешивают — из каких золотых вещиц сколько можно зубов отлить. Видела сама Маруся эти таблички...

Говорят, сажают за клады, в газетах об этом часто пишут... Собственность государства и так далее. А какая это собственность государства, когда на ее личной дворине найдено. Не в поле ведь, не в лесу — дома. Вот поэтому и обидно нести. Вот поэтому и не понесет.

И Тихону ничего не скажет, ну его, простодырого... Конечно, если выручит что-то за клад, то Тихона она не обойдет, не обидит — хозяйство одно, но говорить ему — ни за что на свете. Ему же спокойнее. Вон как похрапывает за переборкой на жестком диванчике.

А ей вот, с кладом-то в голове, и в широкой двуспальной кровати не уснуть. Всю ночь проворочается...


2


Ах, Тихоша, Тихоша, светлая твоя голова!

Встал, как всегда, затемно, еще радио не протикало — рано в лес мужиков возят. Пока, разгоняя сон, умывался да, закашливаясь, курил у открытого душника печи, Маруся ему тех же вчерашних щей (еще вкуснее стали) тарелищу подала, сметанки с творожком выставила. Выловила из кастрюли кусище мяса с прилипшими капустными листами и — в целлофановый пакет. Тройку яичек сварила на плитке, сальца порезала. Сало она сама солила, с чесночком, с перчиком, пласт розовым просвечивает, а под ножом так и тает, как сливочное масло. Литровый термос душистым чаем залила — собрала мужику «тормозок». Надейся-ка там, в лесосеке, на этих вертихвосток-поварих, когда-то они там своей лапши наварят да котлет из одного хлеба нажарят. А тут всяко сыт будет мужик до вечера.

Тихон потоптался у печи, доставая с лежанки нагретую одежду, покряхтывая, собрался, ушел.

Слава богу, теперь за свои хлопоты можно. А их?.. Весь день как белка в колесе. Топи печь, вари пойло — скотины полон двор. Корова да бычок для сдачи, свинья та самая, добытчица, с полсотни пуховых кроликов, куры. Ругается мужик — куда столько скотины? Считай на двоих, сын Олег давно в Москве, отрезанный ломоть, только на каникулы и приезжает.

В подполе трехлитровые банки с салом соленым, с салом топленым, с тушенкой из крольчатины по три года стоят — никак съесть не могут, фляга с коровьими топленым маслом, кадка с мясом. Куда бы это все на двоих?.. А вот как впряглась Маруся в лямку, так и не может остановиться. Жадность не жадность, а глаза завидущие, руки загребущие — это уж точно. Не в одних продуктах дело — масло, сало, молоко, пуховую-кроличью шерсть Маруся научилась в деньгу оборачивать. Хочется ей побольше денег подкопить, чтобы никогда ни в чем ни от кого не зависеть. И жить бы не хуже людей... Хватит, натерпелась в молодые годы от скудной копейки. Мать одна шестерых тащила, Маруся старшей была. Все, конечно, помнит. И помнит, например, как деньги на выходное крепдешиновое платье добывала. Под окнами барака, где жили вербованные (раньше многие по вербовке лес валили), бутылки собирала да потом сдавала. Дождется темноты и к бараку. Один раз так напугал пьяный, что чуть не умерла со страху. Подобрался сзади и схватил. За груди прямо, а ей-то всего пятнадцать — каково?

Нет, конечно, рублики и сейчас просто так в руки не пойдут. Врут, что деньги к деньгам липнут. Для каждой копейки хотенье да старанье нужно, да еще какое!.. Позябни на базаре с кроличьими шкурками либо с флягами молока!..

Свою скотину прибрала — надо к казенной бежать. На подсобном хозяйстве льнокомбината, где она в едином лице управляется, не считая подменных, три десятка гавриков ее ждут, тридцать подсвинков есть три раза в день просят. Не станки, не машины, не простоят. Только к одиннадцати и разделается. А тут и обед как раз, а там — ужин...

Глаза, видно, и впрямь у ней завидущие. Нынче весной нет чтобы на станцию поросят свезти, там продать, наладилась ехать в город, за полторы сотни километров. Да кабы своя льнокомбинатовская машина в город не поехала (за комбикормом, для ее же подсвинков), ни за что бы она не решилась. Эту поездку и теперь как вспомнит, уши начинает щипать от стыда...


3


В общем, свалил шофер Васька ее короб с визжащими поросятками в аккурат возле ворот рынка. В аккурат в том месте, где было сено накрошено и где вдоль ограды стояли и продавали из корзинок, магазинных ящиков, а то и просто из хозяйственных сумок всякую живность. Маруся пригляделась — кроликов продают, кур, ребятишки какими-то белыми мышами торгуют, мужчина несчастную, ровно дрожащую от мороза всеми четырьмя лапами собачку-крохотулю на поводке держит. Поросят не видно, не слышно, значит, конкуренции никакой нет, это уже неплохо. Она по-свойски сунула Ваське пятерку на бутылку. Тот, напустив газу, еле развернулся на своем «Захаре» в узком проулке между оградой рынка и двухэтажным Домом колхозника. Пообещал вечером заехать, если сеструху не навестит да не угостится с зятем.

— А не приеду, так прямо тебе ночевка! — Васька как на трибуне выбросил ладонь в сторону Дома колхозника.

— Ладно, без сопливых справимся! — грубовато обрезала его Маруся.

Кучка торгующих одобрительно засмеялась, а Маруся по-мужицки придвинула короб поплотнее к ограде и принялась, похлопывая рукавицами, притоптывая подшитыми микропорой валенками, ожидать покупателей. Поросяток в ящике побольше десятка, на этот раз весь опорос удалось сохранить. Протрясло в дороге, повизгивают. На этот визг (лучше всякого зазывалы действует) стал народ подходить. Заглядывают в ящик, журят, балуют поросят, почесывают им пуза, цену спрашивают, а брать — не берут. Маруся сразу догадалась, в чем дело. Народ-то и в городе в большинстве деревенского происхождения; любо подойти да милое навозное детство вспомнить, поинтересоваться, на сколько цены выросли, а брать, конечно, некуда — квартира. Вот белых мышат под названьем хомяки, так тех берут у ребятишек. Всю обсопливевшуюся дрожащую собачонку японской породы тоже вскоре увели, мужик немало десяточек за нее пересчитал, а на Марусин товар пока спроса нет. Наконец одна пара подошла точно с умыслом. На обоих валенки с калошами, мужчина одет в старомодное драповое пальто с черным каракулевым воротником, каракулевая же шапка с кожаным верхом — такие теперь и в деревне не носят, она — в козепуховом платке и плюшевой жакетке. Обоим по виду за пятьдесят, постарше Маруси. От жакетки пахнуло нафталином. Интересно, из каких сундуков добыта эта жакетка, у них, в поселке, старухи уж все поизносили, давно в искусственных шубах вытряхиваются.

Парочка, похоже, из-под города, поросята требуются. Точно, стали выбирать — глядели, как вихры на спине растут; водили ногтями им по пузу, еще что-то делали... Пусть их выбирают, о цене Маруся подумала еще в дороге. Если на станции шестьдесят-семьдесят дают не торгуясь, то в городе она будет просить сотню. Не меньше.

— Ай! — всплеснула баба руками, услышав таковую цену, и мужик по-бабьи хлопнул себя по ляжке, должно быть из солидарности. Ну что ж, торгуйтесь, торгуйтесь, куркули подгородные! Небось сами, выезжая на базар, семь шкур дерете. Видно, да, дерут, потому что повели торг нешутейно, за каждую пятерку горло драли. Призывали даже свидетелей на свою сторону. Маруся хотела уж прогнать их от короба, да потом раздумала, махнула рукой, уступила для почина за восемьдесят. Двух сразу взяли куркули, попихали в мешки, взворотили на спины — пошлепали, пошлепали прочь. Умора! Небось следующей зимой приедут сюда с мясом, отыграются — будут драть щетинку с каждого встречного-поперечного и лба не перекрестят.

Взял мужчина в красном кожаном пальто за сотню, другого продала за девяносто. Нет, находятся и здесь, в городе, любители. Маруся уж подумывала поднять цену, когда подошел к ней вежливый мужчина в шляпе и галстуке. Глаза ясные, лицо чистое, гладенько выбрит. Весь точно лоснится и одеколоном хорошим пахнет. Что ж, оберегает себя мужик — не испит, не искурен, не измочален работой и зубы, наверное, каждый день чистит. Вон они как проговаривают, как репка белые. Это не то что у поселковских мужиков, у того же Тихона, у которых вечно на зубах черно от курева, точно всю жизнь, прости господи, конские колобушки жевали.

Улыбнулся вежливо мужчина, и сбоку три золотых зуба блеснули. Красота!

Просияли золотые фиксы, и будто сам мужик просиял. Кончиком, только кончиком пальца в замшевой перчаточке приподнял крышку, заглянул в короб.

— И почем продаешь?..

— А сколько попросишь — меньше не дам! — бойко шуранула Маруся, и торговцы живностью слева и справа опять одобрительно засмеялись. Мужчина тоже усмехнулся и покосился на Марусину грудь. Есть на что коситься — не один он: грудь у Маруси высокая, и под шубой хорошо заметна. А тут еще Маруся ее повыпятила...

Однако усмехался-усмехался мужчина да и потребовал:

— Покажите ваше ветеринарное свидетельство.

И, полуотворотясь, лодочкой выставил руку в замше.

Маруся понимающе кивнула мужичку, весело полезла в потайной карман шубы, что за полой, на животе, достала вчетверо сложенную бумажку. С документами у нее все в порядке, бояться нечего.

Мужчина потоптался-потоптался, а сам все на грудь ее ясными глазенками поглядывает, фиксы золотые выказывает. Маруся качнула головой, прицокнула — набалован, видать, мужичок. Сладкоежка.

— Товар, конечно, свой? — мужчина покачивал справку на руке.

— А то чей же,—возмутилась Маруся, — в самые морозы опоросилась, хлебнула с ними горя...

— Кто хлебнула горя?

— Ну я, кто же еще.

— А кто опоросилась? — рассмеялся мужчина, и Маруся поняла — не будет больше приставать. Совсем хорошо, когда люди и на службе шутят. Правда, товарищ сделал замечание, что не положено здесь свинтусами торговать, есть для этого другие места. Ишь, подумала Маруся, всякой дрянью — мышами, собаками, значит, можно, а такой необходимой животиной нельзя? Никуда она отсюда не тронется, и мужик этот ей не указчик...

Дальше пошла торговля.

Старик, у которого в корзине, покрытой клочком рыболовной сетки, сидели как мертвые три курицы с обмороженными гребнями (никто почему-то ими не интересовался), попросил Марусю приглядеть за корзинкой, а сам куда-то отлучился. Вернулся, жуя горячий беляш. Марусе тоже захотелось горяченького, своя еда в сумке, наверное, уж пристыла, отогревать надо.

— Где, дедка, брал?

— Да вон, вон за забором. Видишь, толстуха в белом. Беги, кончаются.

— Погляди ино за поросятами.

— Погляжу, погляжу.

Беляши Маруся успела-таки ухватить, взяла пару. Тепленькие и с мясом. Мяса, правда, с гулькин нос, не больше чайной ложки, одно тесто, но съела беляши с аппетитом. Мясо она уж дома будет есть.

Решила подразмять ноги, пройтись по базару, посмотреть, чем другие торгуют. Вот пяток баб торгуют семечками. Видать, не русские — в цветных платках, по-своему переговариваются, ровно бранятся, ровно из пулемета частят — тыр-тыр... Тучи голубей взлетают и садятся возле них, бабенки их шугают, тырыкают на них. Вот же язык! Маруся купила стаканчик каленых за пятнадцать копеек. Пятнадцать копеек — невелика сумма, но народ подходит и подходит. Интересно, сколько же бабы наторговывают таким макаром за день?.. Наверно, немало. А еще более интересно, где же они столько подсолнухов высевают, на каких огородах? На 15 сотках, как положено, не разбежишься. Наверно, у колхоза прихватывают, — другого ничего не придумала Маруся.

Базар гудел. От гуда этого, мельтешенья в глазах даже голова закружилась. Все же решила заглянуть в мясной павильончик, разузнать, какие нынче цены на мясо. Только вошла в павильон, только ступила на кафельный пол и будто споткнулась от неожиданности.

Прямо перед носом, вот она — в двух шагах — стояла за прилавком и торговала Пульхериева. Ну да, конечно, она. По лицу бы не определила Маруся Верку, так уж по ее золотым, величиной с пятикопеечную монету, серьгам распознала бы точно. Что-что, а серьги эти в ушах заведующей комиссионным магазином Верки Пульхериевой знамениты на весь райцентр, поселок Дягилево. До сих пор гадают дягилевские бабы — какая им цена. Триста или пятьсот?.. И не могут угадать.

Чем же торгует Вера Дмитриевна?

Ага, шлепнула на весы пласт красного мяса. Говядинка, значит. А цена? Маруся чуть не присвистнула, услышав цену, — восемь рублей за кило. Восемь рублей! Вот это калым, вот это Верка! Ту же говядину там, в Дягилеве, она за пять рублей продает, как комиссионную, а здесь за восемь. Хорош навар — три рубля с килограмма. Вот откуда они, пятисотрублевые серьги, «Жигули» и все к ним в придачу! Не зря болтают в поселке о Пульхериевой всякое-разное, конечно, не зря.

Маруся теперь всю Веркину кухню своими глазами видит. Застала, как говорят, на месте... Подойти ли да в глаза ей прямо посмотреть? Что скажет? Нет, неудобно.

А чего неудобно?..

Пока крутилась, мялась...

— Землячка, здравствуй! — Пульхериева, вытирая руки о кусок марли, сама выходила к ней из-за прилавка.

— Здравствуй, Вера!

— Чего у дверей-то стоишь, прошла бы! — охотно пригласила Пульхериева, точно хозяйка, точно он, этот павильон, был всегда ее родным домом.

И сколько Маруся ни старалась углядеть, ни малой стыдинки не приметила у Верки. Ай да Верка! Марусю саму в краску бросило, будто в щелку подглядывала за чем-то нехорошим, а этой хоть бы что.

— Вот с поросятами приехала, — начала она оправдываться.

Пульхериева одобрительно кивнула.

— И где остановилась? — спросила она.

— Да тут остановилась, на выходе. Где кротами этими белыми торгуют да собаками. Да не знаю, мужик какой-то в шляпе подходил, говорит, не положено... Да наплевала, торгую...

— А мужик-то какой из себя?.. Не красавчик?..

— Да... С золотыми зубами... три сбоку...

— Так это Евгений Валерьевич, — свойски улыбнулась Пульхериева, — из ОБХСС, хороший знакомый. Ничего, ничего-о мужичок.

Стояли они по разные стороны прилавка. Пульхериева начала взвешивать мясо, сочнущую парную говядину, другому покупателю. (Находятся же, берут за такую цену). И Маруся потихоньку-потихоньку хотела улизнуть, но не тут-то было. Пульхериева, держа ручку фасонно, на отлете, ладошкой-лодочкой кверху, как тот товарищ из ОБХСС, показывая ею на мясо, спокойно, как учительница в школе, начала разъяснять:

— Это свекруха, мать Павла Егоровича, коровку ликвидировала. В городской черте тяжело все-таки держать, да и годы уже не те. Продаю, помогаю старухе.

Хоть бы бровью дрогнула Пульхериева. Ни бровинкой! Как же, свекровкина коровка! Да кто же, какой дурак будет от лета, от молока корову нарушать. Скорей бы уж продал ее, а не заколол.

Но Пульхериева, видно, угадала и эти ее мысли.

— Яловая она была.

— Так зачем зиму держать? Сено переводить — запрокурорствовала Маруся, краснея от явной Веркиной лжи.

— А ценки-то на мясо весной погляди какие! — и тут вывернулась Пульхериева.

Ах ты баба-ведьма, восхитилась Маруся. И белый день сделает ночью, и хоть наплюй в глаза — все божья роса. Вот такие люди и умеют жить. И ничто им не делается, ничего не берет. Правда, мужа ее, Павла Егоровича, бухгалтера льнокомбината, усадили-таки за решетку на шесть лет за какие-то махинации. А этой как с гуся вода. Никакие народные контролеры укусить не могут. И в огне не горит, и в воде не тонет. Вот, пожалуй, с кем надо дружбу-то завести. Тогда не пропадешь. Научила бы Пульхериева жить-поживать да деньгу наживать, не особо хребет ломая... А та будто только и ждала этих Марусиных мыслей. Спросила про ночевку и вдруг замахала, замахала ручкой:

— Ладно, ладно, иди торгуй. Я подойду, подойду скоро, слышишь, не уходи никуда.

Ага, вот оно, знакомство, и само в руки плывет. Смотри, Мария батьковна, теперь не зевай... Что в руки плывет — не упускай...

Пульхериева подошла, когда торгующие кроликами и курами уже разошлись. Рынок и изнутри начал пустеть. В коробе у Маруси еще оставалось пяток поросят. Одетая в черное кожаное пальто, в мохеровом платке, накрашенная-напомаженная Пульхериева не погнушалась заглянуть в короб, посмотреть поросят. Похвалила их. Попросив немного подождать, зажимая под мышкой сумочку, Верка прямым ходом покатила в Дом колхозника. Маруся сзади оценила ее полнеющую фигуру, точно с трудом затянутую в черный кожан да еще ремнем подпоясанную. Раздобрела бабец! Пройдет год-два — квашня квашней станет, как пить дать.

Маруся успела заметить, что вошла Верка не в ту дверь, куда всем положено входить, а в боковую, обшарпанную, неприметную. Смело, без раздумий вошла, из чего Маруся догадалась, что Верка в эту дверь ходок частый. Сколько же она тут, на рынке, «свекровиных» коров спустила!

Ну погоди же, Пульхериева, растакая-разэтакая. Маруся тоже баба не промах. Заведешь с ней дружбу, заведе-ошь.

Из боковушки Верка вышла с двумя крепкими мужиками в белых халатах. Под халатами были чистые рубахи и галстуки. Рубщики мяса, объяснила потом Пульхериева, а сама к ним: «Мальчики, мальчики...»

«Мальчики», ни слова не говоря, ухватили Марусин короб и потащили его чуть не бегом к туалетам, под букву «М». Маруся дальше порога посовестилась ступить, молодцы выгнали из туалета какого-то обтрепанного мужичка и чик-пок туалет на замок. Вот оказия-то! Из-за поросят туалет закрывают. Маруся запротестовала было, но Пульхериева сказала:

— Так и так на ночь закрывают.

— А-а-а... ну тогда ладно. Так ведь оголодают за ночь-то...

— Вот и резвее завтра будут. А вообще-то можешь покормить. Мальчики, ключ сюда!..

Ну, Пульхериева, ну, сатана!

— А не задохнутся они там?..

Мужики в халатах весело засмеялись, а сатана Верка повела Марусю в Дом колхозника. Со всеми здесь, видать, уже была договоренность — пропустили беспрепятственно. Поднялись на второй этаж, прошли по коридору. Пульхериева открыла одну из боковых комнаток. Стояла в ней низенькая кровать с деревянными спинками, застеленная аккуратно, конвертиком, стол с графином воды, стул, тумбочка.

— На одного человека! — объяснила Пульхериева.

— Да вижу, что на одного. Хорошо. А сама-то ты где?

Верка на прощание подняла перед Марусиным лицом вывернутую ладошку — за меня, мол, не беспокойся, — и куда-то исчезла. Маруся еще не надумала, как обосноваться в новом жилье, а Пульхериева уже вернулась.

— Пойдем.

— Куда?

— Да не бойся, ко мне.

У Верки комнатка была точно такая же, вот только на столе... Марусе сделалось не по себе — две бутылки коньяку стояли на столе, бутылка сухого, кучей навалены свертки, яблоки, груши.

— И-их! Когда это ты успела?..

— В обед, матушка, в обед.

— И что?.. Мы с тобой вдвоем это усидим? Верка куриной гузкой собрала крашеные губки, поднесла к ним палец. Сообщила таинственно:

— Гости будут. А нам нужно будет похозяйничать, стол накрыть.

— Какие гости? — встрепенулась Маруся. — Никаких гостей мне не надо. Я на гостей не рассчитывала.

— Ничего страшного, люди порядочные. Посидят и уйдут.

— Мужики, чай?

— Конечно. Не хватало баб.

Вот тебе новость! «Не хватало баб!» Не хватало еще Марусе чужих мужиков! Гульнуть вздумала Верка, это ее личное дело, а Маруся наотрез отказывается. Надо как-то отнекиваться.

— Да ведь при деньгах мы обе, Вер. Еще хапнут. Пульхериева рассмеялась.

— Да не хапнут. У них у самих денег полные карманы. Один и тебе знаком. Догадываешься кто?..

— Да уж догадываюсь. Сахарник небось тот. С золотыми зубами.

  • В точку попала. А второй? Кто ты думаешь?

  • Ну кто?

— Да директор этого рынка, вот кто.

— Неужели сам директор? Сюда придет?

— А что такого? Почему бы ему не прийти, коньячку после работы не выпить?.. А ты — «деньги хапнут».

— Да ведь мужики есть мужики. Как бы приставать не начали.

— А у тебя что, убудет?— опять засмеялась ведьма Пульхериева.

На том и оборвали разговор.

Тут в Марусиной голове новый счетчик заработал. Колесико его начало вращаться в сторону гостей. Ну, конечно, как не посидеть с хорошими людьми, ничего зазорного. Верно — не убудет. Такими знакомствами, как директор рынка, не кидаются. Хватит Марусе уж совсем-то дремучей быть. Ведь всего сорок пять. Баба ягодка опять, как говорится.

Только успели порезать колбаски, лимончик, баночку с минтаевой икрой открыть, салатик из капусты со сметаной приготовить — стук в дверь.

Тот, с фиксами, был теперь уж не в шляпе, а в круглой бобровой шапке. Боярином выглядел. Марусю он поначалу не узнал. Ну как же, там, на улице, в шубе, в платке стояла — бабушка бабушкой, а здесь прифасонилась, поднаштукатурилась с Веркиной помощью, в ее белоснежную водолазку, будто бы на всякий случай из дому взятую, переоделась. Охваченная ею, Марусина грудь ого как заиграла, Верка даже возревновала. Ну а сладкоежка этот, Евгений Валерьевич, узнав ее, даже языком зацокал. И, сняв пальто, поправив прическу, конечно, сразу же подсел к ней. И сразу что-то на ушко: шу-шу... Ах, козлище!..

Пульхериева — та лисой вьется вокруг этого самого директора. Он постарше обэхаэсэсника, с лысинкой и животом. Все смеется. Когда смеется, забавно, уткой, крякает, а узкие и без того глаза от смеха совсем заплывают, щелками становятся.

Вот так и пошел вечерок. Директор, Булат Аполлинарьевич, крякает от своих же шуток; Пульхериева бегает; сахарник «шу-шу» да «шу-шу» и руки уж к водолазке тянет; Маруся исправно по рукам его щелкает да к месту и без места, как деревенская дурочка, взгогатывает, самой неприятно...

Четырехзвездный армянский коньяк ей понравился. От второй рюмки она отказывалась — заставили, чуть не силой влили в рот. И так хорошо, вольно, свободно стало, будто лет двадцать Маруся сбросила, будто и не было за плечами забот каждодневных о чугунках с пойлом, о навозных кучах. И от третьей она уже слабо отказывалась — решила на Верку во всем положиться, будь что будет. Тем более завязался у ней с Евгением Валерьевичем очень нужный для нее разговор. Насчет золотых зубов. Как вставлял, где да почем — все Маруся расспросила. Правда, Евгений Валерьевич загадочно хмыкал, но все равно кое-что выведала. Намекнула, не поможет ли... Маруся никаких денег не пожалеет. Ну конечно, обещал помочь Евгений Валерьевич, только бы почаще приезжала...

Ведьма Пульхериева, слыша такой разговор, уж не намекнула, а прямо сказала, змея, что пора бы им перейти в Марусину комнату и там беседовать. Маруся поняла это так, что Верка хочет остаться со своим брюхатым кавалером вдвоем, уступила.

Евгений Валерьевич прихватил с собой коньяк и лимон.

— Спокойной ночи! — прошелестела над ухом иезуитка Пульхериева и змеино улыбнулась.

Как бы тебе не спокойной!.. Не выйдет по-твоему, Вера Дмитриевна!

А немного не вышло.

До сих пор Маруся отплевывается, когда вспоминает. Как она оплошала! Стул в комнатушке был один, Евгений Валерьевич сразу смикитил придвинуть стол к койке, усадил Марусю на эту, похожую на детскую игрушку, кроватку. А сам сел рядом. На минутку, не больше хватило удержи у мужика, прорвало, полез как танк, обнял, стал тискать грудь, до губ дотянулся. Оторопь нашла на все Марусино тело, к тому же мужик неожиданно оказался сильный, подвижный, так ловко спеленал ей руки и ноги — не шевельнуть. Все, девка, приплыла.

Нет. Все-таки хватило у нее сил оторваться от настырных губ, вышепнуть:

— Дверь не закрыта.

Показалось, и впрямь дверь проскрипела, иначе бы как пришло такое на ум...

Эх, не понял мужик уловки. Пока он дверь закрывал, Маруся живо-два вспорхнула легче птахи и — готово дело — на стуле. Придвинула его теснее к столу и села — руки на стол. Как на собрании. Губы жжет, лицо горит, по рукам, ногам нервы гуляют. Мужик с того бока сунется, с этого, но Маруся уже начеку. Так ни с чем и уселся на кровати. Заскучал. Марусе даже жалко сделалось мужика: от раскрытого рта кусок отняли.

Маруся усмехнулась.

— Выпей вот коньячку, облегчит.

Евгений Валерьевич махнул рукой, сцепил пальцы между колен, в пол уставился. Задумался.

Ах ты, бедненький!

Маруся налила ему чуть ли не полный стакан, пододвинула ломтик лимона. Мужик, обиженно хмурясь, выпил. Посидел еще, поскучал. Вдруг ни с того ни с сего стал жаловаться на свою судьбу, обижаться на жену, которая «вся в тряпках». Он ей все носит, а ей все мало. И она его не понимает, никогда не хотела понимать.

Марусе стало смешно. Сидит, чисто член товарищеского суда, за столом и сочувственно ему кивает. Хотела уж утешать, да поняла вовремя, что нарочно он, комедию ломает.

Так и расстались, вот и вся оказия. Правда, перед уходом он зачем-то ее спросил:

— Вы вместе с Верой в город приехали?

— Нет, я одна, на своей льнокомбинатской машине.

— А Вера когда приехала?

— Не знаю.

— И на чем приехала — тоже не знаешь? — построже спросил Евгений Валерьевич.

— Нет, ничего я не знаю.

Вот и весь разговор. Маруся, конечно, сразу сообразила, что разговор этот не просто так затеян. Наверно, подозревают Верку со «свекровиным» мясом. И когда утром та ни свет ни заря пожаловала к ней, Маруся первым делом рассказала ей об этом. Верка, кажется, ни на минутку даже не задумалась, отмахнулась и подступила к ней, вся сгорая от любопытства:

— Ну как?

— Да как, как... Никак!

Пульхериева озоровато засмеялась, потрясла пальчиком.

— Булат время посылал узнать, часы у обоих встали, видела я какое «никак». Пластаются на кровати, как суслики. Я, извини, пошла, не подумала, что вы так сразу.

— Да ничего у нас не было! — рассердилась Мару-ся. — Ну полез, отшила.

— А сами сразу на замок закрылись...

— Да не было ничего, я тебе говорю... Вер...

— Ну было не было, дело ваше личное. Я молчу, нема как рыба, можешь надеяться.

— Да...

— Ладно. Хватит на эту тему. Ничего не вижу, ничего не слышу... Помнишь песню-то?.. «Ни-че-го ни-ко-му не скажу...» Рано ушел-то?

— Да вчера. Посидел немного и ушел. Верка опять высмеяла ее, опять махнула рукой. Не верит.

— А мой-то... козел брюхатый, — зевая и помахивая ладошкой на рот, начала рассказывать, — тоже вчера увалил. К своей мымре заторопился, она у него строгая.

Этим разговором и закончилось их пребывание в Доме колхозника. Это уж днем, когда Маруся доторговывала поросятами, а Пульхериева, стало быть, мясом, подошла Верка к ней и потихоньку попросила:

— Ты бы никому, Марусь, не говорила, что на рынке меня видела. Сама понимаешь, какой у нас народ. Только повод дай. А это никому: ни мне, ни тебе — не нужно...

— Что я, совсем уж круглая дура! — буркнула тогда Маруся.

Ишь, «ни мне, ни тебе». С собой повязала. Теперь сколько угодно и кому угодно доказывай, что не рыжая, никто не поверит. Ну что ж, сама напрашивалась на дружбу, сама и хлебай. Получай эту дружбу, пользуйся...

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Волго-вятское iconМезолит волго-клязьминского междуречья

Волго-вятское iconРыбохозяйственные и экологические аспекты эффективности искусственного воспроизводства осетровых рыб волго-каспийского бассейна
Работа выполнена в фгуп «Каспийский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства»
Волго-вятское iconИдеи педагогической антропологии в трудах в. И. Несмелова
Защита состоится 25 ноября 2011 г в 10. 00 час на заседании диссертационного совета д 212. 027. 02 в Волгоградском государственном...
Волго-вятское iconСемантическая глагольная деривация в говорах волго-камья
Работа выполнена на кафедре сопоставительной филологии и межкультурной коммуникации филологического факультета государственного образовательного...
Волго-вятское iconМифопоэтика кризисной антропологии в малой прозе русских декадентов
Защита состоится 28 октября 2011 г в 12. 00 час на заседании диссертационного совета д 212. 027. 03 в Волгоградском государственном...
Волго-вятское iconПроисхождение и эволюция российского баптизма (на материалах Волго-Вятского региона)
Охватывает всё большее количество стран. Этот процесс затрагивает и духовную сферу жизни общества. В результате политических перемен...
Разместите кнопку на своём сайте:
поделись


База данных защищена авторским правом ©docs.podelise.ru 2012
обратиться к администрации
ЖивоДокументы
Главная страница